Поклон Яшину


11 июля в Вологде состоялось выездное заседание секретариата Союза писателей России, посвященное 100­-летию Александра Яшина и 45­-летию со дня его смерти. 12­13 июля Яшинские дни продолжились в Никольске, в деревне Блудново и на Бобришном Угоре.
В этих днях принимали участие, выступали с докладами, читали стихи, размышляли писатели из разных городов России. Некоторые из этих выступлений предлагаю читателям. Так как выступления в Вологде, Никольске, Блуднове зачастую повторяли друг друга – я объединю их, постараюсь при этом передать самое важное, главное…
 
Михаил Иванович Карачев, поэт, ответственный секретарь Вологодского регионального отделения Союза писателей Рос­сии:
– Я считаю Яшина предтечей такого великого явления в русской литературе, которое называется «деревенская проза». Рассказ «Рычаги» пятьдесят шестого года, о котором Солженицын сказал «этот рассказ кое­что повернул в государстве», думаю, что перевернул кое­что не только в государстве, а, прежде всего, в размышлении русского человека о своем месте в мире. Когда крестьянский сын Александр Яшин высказывает через художественное слово свою совесть и свою боль – он воздействует на наше национальное сознание, а в те годы, наверное, и на пробуждение национального сознания… Есть народная культура, есть народное сознание – писатель – «выжимка» народного сознания. После Яшина в литературу пришли, опекаемые им, в будущем выдающиеся писатели Василий Белов и Николай Рубцов, прозаик и поэт – вершинные достижения русской литературы 20-­го века…
Станислав Юрьевич Куняев, поэт, главный редактор журнала «Наш современник» (многие вологжане, конечно же, помнят его строчки из стихотворения, посвященного Рубцову: «Если жизнь начать сначала, вновь и вновь уеду я с Ярославского вокзала в вологодские края…»):
– Вологда – родное для меня место. Я пытался считать, сколько раз я бывал здесь, и сбивался на третьем десятке… Год назад мы отметили столетие Твардовского, недавно столетие Ярослава Смелякова, через год будет столетие Виктора Бокова. Так что, столетие Яшина вписывается в этот вечно живой иконостас. Без Яшина, без яшинского воздуха, без его понимания жизни, патриотизма, гражданственности, может быть, и не сложилась бы столь знаменитая и значимая для литературы всей России «Вологодская школа». Есть знаменитая фотография путешествия писателей по Волго-­Балту. Это незадолго до смерти Яшина. На той фотографии Николай Рубцов, Василий Белов, Коротаев, Беляев, многие другие. И там Яшин возвышается, не только потому, что он выше всех, но и потому, что он чувствовал, что вокруг его птенцы – уже выросшие, уже оперившиеся…
А для меня Яшин стал значимой, необходимой фигурой, когда я учился в МГУ. В 1956 году начал издаваться альманах «Литературная Москва», и в одном из его выпусков был напечатан рассказ «Рычаги». Всех нас тогда просто перевернуло чтение этих «Рычагов». Они и до сих пор живые, там живо каждое слово, каждое чувство, потому что и до сих пор жива та «рычажная» система, угрюмое бессмертие которой прозрел Яшин.
А одна из любимых моих книг с молодости – его книга с емким названием «Совесть». Вот говорят – «красота спасет мир», но красота бывает жестокой, холодной, беспощадной и даже злой. А совесть не бывает ни злой, ни беспощадной, поэтому, если что и спасет мир – то это совесть…
Когда, уже став членом Союза писателей, я познакомился с Яшиным, я увидел, насколько искренне и честно он, в отличие от многих людей своего поколения, относился к нам, молодым. Вот один эпизод: мы сидели втроем – Яшин, Анатолий Передреев и я. (Передреев – высокий красавец, был другом Василия Ивановича Белова, позже, после поездки в Тимониху, он написал стихотворение «Баня Белова»…). Передреев прочитал несколько своих стихотворений. И Яшин бросился его целовать. А потом вдруг снял с руки золотые часы и протянул Передрееву: «Вот тебе премия за твои стихи». К чести Анатолия – он не принял подарка. Он сказал: «То, что вы сейчас мне сказали – это дороже мне, чем любые подарки». Вот какие движения души были у Александра Яковлевича… А однажды он спас и Рубцова от суда. В ресторане Центрального дома литераторов произошел скандал, драка (я и Передреев тоже там были), руководство ЦДЛ во всем обвинило Рубцова. Я бросился к Яшину. Он нас выругал. Но обещал помочь… И вот, сидим в коридоре суда, ожидаем вызова в зал… По лестнице поднимается высокая прямая фигура Яшина. Он поговорил о чем­то с судьей, а потом просто сказал Рубцову: «Всё, Коля, иди домой»…
Так случилось, что когда Яшин заболел и стало понятно, что болезнь роковая, мне удалось попрощаться с ним. Меня пустили в палату. Там была его мать Евдокия Григорьевна. Она поила его с ложечки, он лежал худой, бледный… Я сел рядом с ним…
Она что­-то говорила ему тихонько, и он время от времени закрывал глаза, она его убаюкивала…
В Никольске, в районной библиотеке им. Г. Н. Потанина Станислав Куняев говорил:
– Я, в известной степени, тоже ваш земляк, у меня есть северная прививка. Потому что в 1941 году мы с матерью были эвакуированы из Ленинграда и жили в селе Пыщуг километрах в шестидесяти от Никольска. Там пришлось нам жить почти всю войну. Незабываемое детство с его лишения­
ми, учебой, трудами (мы помогали сажать картошку, собирали спорынью и белый мох для гос­питалей). Но уже тогда мы пони­мали и знали, что мы не только дети лишений и страданий, мы знали, что мы будем детьми победы…
Мать работала в больнице. Часто в разговорах взрослых возникало слово «Никольск». О Никольске говорили с какой­-то мечтой, ведь это был ближайший город. И я мечтал о Никольске, как о какой-­то сказке… И когда много лет спустя мне предложили приехать сюда на один из первых юбилеев Яшина, я сразу же согласился. И был очарован всем: и городом, и рекой, и Бобришным Угором…
О той жизни в эвакуации я написал стихотворение:
Горит коптилка в северной ночи,
В печной трубе протяжно воет вьюга,
Сестра и мать уснули на печи,
а мальчик в узах «сладкого недуга».
Он беженец, он чудом выживал
Среди бомбежек, холода, разрухи…
И смерч войны, ее девятый вал,
Его занес на берега Ветлуги.
Но в этот час в натопленном дому,
Он позабыл все горе, все сиротство…
«Война и мир» – какие времена!
Бородино, Смоленская дорога
И, наконец, река Березина…
Остыла печка, до утра далеко…
А сводка совинформ гласит,
Что к темной Волге отступили наши…
Горит коптилка, книга шелестит…
Так значит, суждено из той же чаши
Испить врагу… Не даром эта ночь,
Так тягостно и так блаженно длится.
Еще он сможет Родине помочь
Глазами и устами очевидца.
Пускай кристаллизуются в крови
Дыханье, кровь, бессмертье, слава, тризна…
Пылай, коптилка! И душа – гори,
Когда в таком огне твоя Отчизна!
А Яшин в это время сражался в Сталинграде, у темной Волги. Вот так вольно или невольно переплелись мое стихотворение, его судьба и судьба народа… Отсюда я поеду в Пыщуг…
Известный литературовед Станислав Стефанович Лесневский выступал и в Вологде, и в Никольске, и в Блуднове:
– Я узнал о Никольске, о Боб­ришном Угоре от Александра Яковлевича, потому что не было человека, которого бы он не звал сюда… Мне посчастливилось видеть его в 60­е годы, когда он был в рассвете своего таланта, в рассвете славы, очень дерзкий, решительный, яркий человек. Он сам – произведение искусства. Очень праздничный человек, но при этом и очень драматический, сложный, противоречивый, смело отрицающий себя вчерашнего и начинающий жизнь сначала. Он всегда был готов к переменам. А ведь мог бы жить спокойной жизнью сталинского лауреата, но это было не по нему. Он отверг самого себя – лауреата и стал «новым Яшиным». Он основал целое направление в русской литературе, которая уже знала и Пушкина, и Гоголя, и Бунина, и Тургенева… После всех этих гениев он и его воспитанники и последователи создали целую эпоху в литературе. Это кажется невозможным, но это так. Он был именно отец для многих литераторов… Его сердце, его душа всегда были здесь, на Никольской земле… И потом здесь стали проводиться литературные встречи. Иногда тут встречались люди, которые вряд ли могли стоять рядом в Москве. Помню год, когда в Никольск приехали Владимир Солоухин, Станислав Куняев, Евгений Евтушенко…
Теперь уже навсегда образ Никольска, деревни Блудново слит для нас с образом Александра Яшина, как навсегда Константино­во слито с образом Сергея Есенина…
Известная русская поэтесса из Кирова Светлана Сырнева прочитала стихотворение, казалось бы, не связанное с Яшиным. Но это стихотворение передает истинно Яшинское, «жалеющее», то есть – любящее отношение к самой душе русского человека:
* * *
По дороге плетется машина,
перелесок раздет и разут.
А в машине – замерзшая глина:
и куда эти комья везут?
 
А на комьях сидит мужичонка –
видно, грузчик при этом добре.
Никудышная сбилась шапчонка…
Эй, простынешь, зима на дворе!
 
Он глаза бестолковые щурит,
папироску упрятав в кулак.
Для сугреву, наверное, курит,
но согреться не может никак.
 
Он доволен минутой покоя
и к тычкам притерпелся давно.
Как же с ним сотворилось такое,
что куда ни вези – все равно?
 
На безлюдной, глухой переправе
не удержит осклизлый помост,
и сомнет мужичка, и раздавит
опрокинутый под гору воз.
 
И душа его в рай вознесется
на златом херувимском крыле.
Может быть, ей хоть там поживется,
как пожить не пришлось на земле!
 
От тепла разомлевшая в мякоть,
все, что хочет, получит она:
ей позволится досыта плакать
и позволится пить допьяна.
 
Что ж, душа, ты так мало вкусила?
Что еще ты желала б вкусить?
Ты б чего­-то еще попросила,
да не знаешь, чего попросить.
 
На Бобришном Угоре, над могилой отца, говорила Наталья Александровна Яшина:
– Апостол Павел в Послании Римлянам пишет: «… не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви». Яшин писал с любовью, жил с любовью. К людям, к земле… Мы все должники – должники Богу, родителям, друг другу. Мы этого не осознаем по-­настоящему… Поэтому нам и нужны такие встречи.
И прочитала ранее не публиковавшиеся стихотворения Александра Яшина:
Ставенки мои, ставенки
Поржавели ваши навесы,
У ваших жильцов
Появились новые интересы.
Им хочется выбраться,
Выехать во многоэтажный корпус.
Заканчивается строительство,
Скрипите вы, может быть,
последний месяц.
Если б меня касалось –
я б никуда не рвался,
Умер бы здесь, где жили,
Где мои родители
за ставенками остались.
 
Всё для человека
Шел дождь,
Небо соединялось с землей,
Шумели сосны,
Над бором погрохатывало,
А городской человек
Вошел вглубь леса,
Осмотрелся и ахнул:
– До чего хороша тишина!
Сколько же он должен был страдать
От нестройного гула и звона,
От лязга и крика,
Сколько лет должен был кричать сам,
Чтобы вдруг, забредя в лес,
Где просто муравьи и птицы,
Мох и звонкоголосый родничок,
Так вот почувствовать, так до слез
Полюбить тишину.
И сколько лет должен был человек
Мотаться из города в город,
Ютиться в кирпичных
и железобетонных домах
Дышать дымом и пылью,
Пить нечистую хлорированную воду,
Принимать по утрам пирамидон
от головной боли,
Чтобы, наконец,
 в обыкновенном лесу, обрадоваться,
Что на подошвах его не грязь,
а хвойные иглы и листья,
удивиться и сказать самое простое:
– Всё в этом мире для человека,
Почему же он не понимает,
как хорошо жить в лесу.
 
Над Бобришным Угором шептались сосны, звучали стихи… По полевой и лесной дороге от деревеньки Блудново шли и шли люди – поклониться Яшину.
Подготовил Дмитрий Ермаков.
Фото автора.
 

117