Янгосорские страницы Флегонта Арсеньева


Интереснейшая книга попалась недавно мне – «Крестьянские игры и свадьбы в Янгосоре Вологодского уезда», изданная в 1879 году в типографии Вологодского губернского правления. Автор этого, как обозначено в подзаголовке, «бытового этюда» – Флегонт Арсеньевич Арсеньев.
Мне и раньше встречалось это имя, даже что­то и читал из краеведческих очерков Арсеньева. Про Янгосорь мне показалось особенно интересно для нашей газеты и читателей. Ведь кроме литературного интереса – тут и краеведческий, и бытовой даже интерес – узнать, как люди жили… Жили там, где сегодня уже мало кто живет…
Попытался я что­то узнать и об авторе – интересная личность!
Родился Флегонт Арсеньев 2 ап­реля 1832 года в селе Красном Моложского уезда Ярославской губернии. По одним данным, он «незаконнорожденный сын небогатого помещика и крепостной. Фамилию и отчество получил от крёстного – уездного исправника Арсения. Был оставлен в доме родителя и воспитывался как барчонок», по другим: «родился в семье Моложского уездного исправника». С 1844 по 1857 год с перерывами обучался в различных учебных заведениях Ярославской губернии. Один год – в частном пансионе в Пошехонье, а в 1849­51 году – в Романово­Борисоглебском уездном училище. В 1854­1857 годах обучался в Демидовском лицее, который также не окончил. Сдав экзамены, с 1858 по 1862 год работал учителем русского языка в Усть­Сысольском (Усть­Сысольск – ныне Сыктывкар) уездном училище, а в 1862–1867 годах преподавал тот же предмет в Вологодском уездном училище. Назначенный в 1867 году секретарем Вологодского статистического комитета, работал в этой должности до 1882 года. С 1882 года – чиновник по крестьянским делам Усть­Сысольского уезда, а в 1885 году избирается почетным мировым судьей по Усть­Сысоевскому и Яренскому уездам.
Свою литературную деятельность Арсеньев начал в 1856 году «Очерками Шекснинской природы», опубликованными в «Ярославских губернских ведомостях». Позднее его рассказы печатались в журналах «Отечественные записки», «Журнал охоты», «Вестник Промышленности», «Вестник Естественных наук», в «Сборнике Ярославского Статистического Комитета» и др. Особое влияние на творческую деятельность Арсеньева оказал С. Т. Аксаков, с которым он был знаком и состоял в переписке. Под влиянием Аксакова в конце 50-­х – начале 60­-х годов были написаны и опубликованы статьи «Из воспоминаний охотника» (1858 г.), «Прилетные птицы», «Метлицы на Шексне», «Рыбные ловли на Шексне» (1860–1861 г.г.) и др. Под редакцией Арсеньева в 1863 году печатаются неофициальная часть «Вологодских губернских ведомостей», а в 1870-­е годы – сборники и памятные книжки Вологодского статистического комитета, в которых были опубликованы статьи: «Кубенский край», «История зырян», «О движении населения за десятилетний период», «Водная система Герцога Александра Виртенбергского», «Молочное дело в Вологодской губернии». В 1880-­е годы его работы публикуются в изданиях: «Нива», «Журнал Коневодства и Охоты», «Вестник Промышленности», «Журнал Московского Общества охоты», «Пчела», «Журнал охоты»…
Умер Ф. А. Арсеньев в 1889 году, похоронен в Усть­Сысольске (Сыктывкаре).
Как видно и из названий – в литературно­краеведческом наследии Арсеньева немало произведений, непосредственно касающихся наших мест. Возможно, мы еще обратимся к ним. А сегодня, с незначительными сокращениями, публикуем один очерк из книжки «Крестьянские игры и свадьбы в Янгосоре Вологодского уезда». При публикации по возможности сохранена орфография и пунктуация подлинника.
Д. Е.
 
Заянька
Деревня Лебедка стоит на крутом берегу речки Землянки. По какой причине деревня называется Лебедкой – объясняют разно: говорят, будто, на месте ея в недавнее время был пустырь, на котором барской властью, когда она еще была могучая и всесильная, поселен был и обкрестьянен дворовый человек, гнев на себя навлекший и в гневе обвенчанный тою же несокрушимой властью на желательной особе барина, красивой и пышной – что тебе лебедь белая. В минуты сластолюбивой нежности лебедкой звал ее барин… И поселок от ея прозвища стали называть Лебедкой. Говорят и другое: поселил гневный барин пару своих дворовых на пустыре; не родился в первые годы на этом пустыре хлеб, а глушила его все лебеда, оттуда и деревня Лебедка.
А речка? Что за речка Землянка? Откуда это ей такое название, совсем не подходящее, не сообразное? Объясняют разно: говорят – по береговым скатам этой речки, в густой траве, много растет землянки, крупной и сочной – оттого и речка Землянка. Говорят и другое: в весенние разливы, когда речка наполнится водой от бегущих в нее ручьев и потоков, с необыкновенною быстротою несет она свои волны, бушует и пенится, сильными прибоями хлещет в береговые отсыпи и вывертывает в них глубокия пазухи, как бы на подобие пещер, или копаных землянок, потому и речка слывет в народе Землянкой.
Преинтересная эта речка: местами течет она в крутых обрывах, местами разбегается по широкому лугу и вертится вправо и влево, и взад и вперед, вырезывая мысы, излучины и косы. То журчит она по камышкам, нежно их лаская, вечно напевая им однообразную, мелодическую песню; то покойно уляжется в глубокий черный омут, обросший около берегов высоким ситовником, затянутый широколиственными лопухами. И хранят мрачную тишину этого омута старыя ракиты и кужлявыя березы, низко, по самую воду, свесившия свои косматыя ветви. Привольно и безопасно жируют в этих омутах крупные головли и щуки. Рыбиста, дюжо рыбиста речка Землянка, даром, что неизвестна не только в русской географии, но не значится и на уездной карте.
Деревня Лебедка ныне домов около десятка будет, и живут в них мужички исправно: хлеб уже не глушится лебедой, а родится на удобренных полях хорошо; лен на подсеках сеется в значительном количестве; сена накашивается много с богатых лугов по мысам Землянки; выгоны изрядные: много крестьяне коров держат, много бабы молока таскают на соседний сырный завод; одно скверно, что очень уж оне заразились этим промыслом: молочишка ребятишкам ничего не оставляют: голодает безштанная мелюзга на одном сухоедении.
И что это за красивые места около Лебедки; вырисовывает перед ней Землянка такие затейливые ландшафты, что не налюбуешься ими вдосталь: то отвесною стеною поднимется над речкою береговая отсыпь, как скала, то постепенным склоном сбегает к ней угор, и по этому угору, как мерлушка, кудрявится ракитник; местами глубокие овраги разсекают берег на отдельныя холмистыя части, поросшия частеньким леском; а там, ниже, долиина ровная, травянистая; в двадцати разных местах серебрится вьющаяся по ней речка. За долиною снова высокий крутояр, а на нем большое торговое село с двумя каменными церквами.
Один из таких холмов, как раз против Лебедки, за речкою, называется «Волчьим Лбом». Расчудесное это место: на самом взлобке – площадка; видна с нея неоглядная даль на безконечное пространство; сереют в этом пространстве села и деревни, белеют храмы Божии, зеленеют луга и поля, а под глубоким горизонтом черною массою расстилается дремучий лес. По скатам холма – мелкий лесок, такой тенистый, такой укромный и молчаливый притом: ни шепотом листьев, ни шелестом ветвей не выдаст тайн, совершающихся в его чащах.
 По воскресеньям и праздникам, начиная с теплых майских дней, устраиваются на «Волчьем Лбе» крестьянские гулянки, которыя и продолжаются до начала сенокоса. Часов около пяти пополудни сбираются окольными путями, по лесным дорожкам и тропам, деревенские молодцы, игровые парни. Разодеты они что ни наесть в лучшую одежду: сибирки, визитки, пальта, жилеты со стеклянными блестящими пуговками, сапоги с кисточками и с напуском, в калошах, картузы с пряжками на околышах, у богатых – часы с бронзовыми цепочками – составляют в костюмах современной крестьянской молодежи форс первый сорт. Почти у каждого гармоника. Соберутся парни на Волчий Лоб и грянут под звуки народного инструмента какую­-нибудь разудалую песню.
Слышите ли вы, красные девицы? Слушайте, слушайте!
– Разухаживал, ухорашивал,
От серого волка, от лютого зверя
Оборанивал.
Кого люблю – погулять зову,
Кого не люблю – не зову,
Кому тошно по нас,
Тот не бегает от нас,
Кому не тошно,
Идти не пошто…
И вот видишь – замелькали там и сям белые, красные, зеленые платочки; потянулись из разных мест теми же окольными тропами девушки, то по две, то и толпою на призывные голоса…
Один из самых игровых парней, неизменно посещающих Волчий Лоб, был Ванюха из Лебедки, Наумов сын, парень ражий, кровь с молоком, мастер на всякие песни, великий искусник водить «заяньку».
Одна из самых видных девушек – Даша, бобылкина дочка из той же деревни; девушка бедная, но красавица: росту и дородства в ней много; цветущая, розовая молодость так и пышет в ея лице и осанке: Волга­девка!
Ванюха и Даша давно любы друг другу; давно говорятся между ними ласковыя слова и нежныя речи.
Собрались парни, поздоровались с девушками за руку: новый обычай, заимствованный крестьянством из цивилизованной среды. Тоже заимствование видно и в костюмах: девушки в Янгосаре уже не носят сарафанов: платья и кофты взошли между ними во всеобщее употребление, хотя вовсе не согласуются с их лишенными стройности фигурами.
До начала игры девушки расхаживают по зеленому лужку парами с парнями…
Пока проветривались парочки прогулкою, подошло еще несколько девушек. Снова сошлись все вместе.
– Пора заяньку начинать! – закричал кто­то из толпы. – Заводи, Дашуха!
Запела красавица Даша и поплыла павой; парни с девушками, ставши в круг, подхватили:
– Ах ты млад соловей,
Соловейко!
Не летай, соловей,
Не летай, молодой,
На край долины;
Ты не вей гнезда,
Не совей гнезда
На осине.
Ты совей, соловей,
Ты совей, молодой,
При тереме!..
Во время пения участвующие в игре выделывают разные фигуры, в роде французской кадрили; кружатся, вертятся и затем после каждой песни целуются. Гармоника не умолкает.
Ванюха Наумов выплясывает с Дашей, откалывая самыя бойкия колена, самыя трудныя фигуры…
– Зайка беленький,
Ушки долгонькия,
Ножки коротенькия;
Зайка в сторону вскочил,
Хмелю­солоду купил.
Он в другую вскочил –
И глаза искосил:
Там река глубока,
Река тиновата
И рябиновата.
Что рябинушка часта
Целуй девушку в уста.
Целуются.
– Посеяли девки лен,
Посеявши пололи,
Ходи браво – пололи;
Белы ручки кололи,
Кололи, кололи!
Повадился вор в ленок,
В длинный, тонкий во ленок;
Иванушка паренек,
Белый парень паренек;
Весь длинный лен притоптал,
Ходи браво – притоптал.
Со льну цветы сорывал,
Цветы рвал – сорывал:
Венок себе совивал,
На головку надевал,
Красну девку целовал,
Ходи браво – целовал!
…Солнце склонилось к западу; вот оно утонуло за холмом; ярким полымем разлилась заря. Густая мгла стала ложиться по долам и оврагам.
Господи, что за чудный ароматический вечер! Какая в нем тишина, какая нега! Смолистый запах от молодых листов березы тонко разливается в воздухе; пар клубится над Землянкою; густая роса на широкое пространство осела на луга; и не видать их под этою росою, точно затопило их разливом воды. Чу! Где­-то зычно крикнула сова, и ея дикий голос зловеще простонал по лесу. Коростеля неумолкаемо дергают в разных сторонах. Откуда­то издалека слышится кукование кукушки. Посвистывая и похоркивая, мерно тянет вальдшнеп чрез лесные лужайки и долочки. Чу! Хватил соловей; и что за соловей: постановка колен, стройность – редкостныя; вся песня истинно­нотная. Вот он вдруг тарарахнул на весь лес, да как наддал­то, да какою закатистою трелью разсыпался он в ночной тиши, какую дробь залихватскую пустил, – услада душевная, да и только!
Потухла заря; лишь узенькая
полоска ея еще сверкает на запа­де.
Кончилось гулянье. Парни с девушками разошлись по кустам парочками. Не слышно звуков гармоники; не поются песни; а чуть­-чуть откуда­-то, точно из воздуха, надносится шепот такой нежный, ласковый; а то, может, и не шепот, а просто листочки пошевеливаются на деревьях от легкого ветерка.
Ванюха с Дашей тоже уединились. Они спустились с Волчьего Лба, сбежали в овраг, обросший кустарником, и сели на траву под ольхой…
Эх, вы, леса-­лесочки,
Майския ночки!..
 

117