Старики


Дед Поликарп, наклонившись на теплую досчатую стену сарая, вытянул усталые ноги, обутые, как обычно, в повидавшие жизнь кирзовые сапоги, немного поерзал задом на сколоченной давным­-давно скрипучей и шатающейся скамейке.
К нему подбежала Юлька, шустрая девчонка шести лет.
– Дед, дед, дуду обещал.
Поликарп сощурил левый глаз, посмотрел на густые темные тучи, выплывающие из-­за леса и разрывающие ярко-­нежную голубизну неба.
– Однако, вишь, маленка, домой побегай, пирогов поешь, да скажи бабке – гроза будет.
Он кашлянул и тяжело вздохнул.
– Э– хе-­хе, с сенокосом успели, благо дело, а ты говоришь – дуду.
– Дедо! – не унималась Юлька. – Какая гроза, вон солнце­-то как жарит. – И она стала снова тормошить деда за руку.
– Отстань, слышь, пигалица, дай, подымлю. – Достал из бокового вытянутого кармана латанного во всех местах пиджака початую еще накануне пачку «Беломора», с наслаждением затянулся, и по глубоким морщинам на его лице пробежала еле заметная блаженная улыбка.
– Ты, девка, больно въедлива. Вишь, только с пожни иду, ног не чую, с четырех утра трепыхаюсь. Вон, – дед показал на кучу веток и какой­-то травы, лежащих у крыльца, – принес тебе дудок, обожди чуток, вырежу.
– Чего шумишь! – К забору подошел щупленький и весь сморщенный, с тонким лицом старик в потрепанном и местами уже перехваченном на заплатах нитками кепарике и таком же, как у Поликарпа, много видавшем, изрядно поизношенном и залатанном пиджачке.
– А, Степан! Да, вишь, вот городскую кралю успокаиваю.
– Это у тебя чья?
– Чья! Да Нинки­-то, старшей. Внучка, значит. Вот третьего дни привезли гостевать, так и мечется на свободе­-то все туды­-сюды.
Дед Степан снял кепарик и повесил его на жердину, пригладил на голове пятерней свои жидкие седые волосы.
– Ты, дед, эдак настрогал в молодосте­-то, что, поди, и теперя еще расхлебываесси, – Степан хихикнул и плотней прислонился к забору, чтобы лучше рассмотреть Юльку.
Поликарп сплюнул и прижал малышку к своему колену.
– Знамо, люблю эдаких, сам аж молодею! А ты че там, словно в клетке, заходи в отводок-­то.
– Не, я по времени отпущен до лавки, завтра тоже гостей ждем, старший Константин приезжает с семейством, так надо бы чего покрепче, бабка доверила, – Степан разжал кулак и показал деньги.
– Тьфу ты, пропасть, этой поддельной городской гадостью травиться, – Поликарп вытер рукавом губы. – Я, вон, с зимы уж своего первача заготовил. Эх, хорош! – И поднял к небу большой палец.
– Да своего-­то тоже есть, – Степан потоптался. – Да, вишь, сразу-­то неудобство, для затравки­-то надо, положено, вроде как, гостям, да и из уваженья тоже.
– А, ну ежели из уваженья. – Поликарп мотнул головой.
Юльке надоело слушать стариковские разговоры. Повертевшись на скамейке и ничего не выпросив у деда, она ушла в дом, прихватив с собой пушистого серого котенка, вылезшего из окошечка подвала.
– Иди-­ко быстрей­-то за сарай, – Поликарп махнул рукой Степану, указывая путь. – Там жердины­-то нет. – И сам потрусил за угол двора.
Не отворяя дверей сарая, оба, как шкодливые пацаны, влезли в него через щель и раздвигающиеся доски, не прибитые снизу.
Поликарп пошмыгал носом, разгреб кучу соломы, и там, в небольшой ямке, оголилась стеклянная трехлитровая бутыль, заткнутая деревянной пробкой.
– Первач, берегу для дела, не все старухе-­то знать.
И озорно подмигнул:
– Садись вон на чурбачок, крепенький.
Степан, не готовый к такому обороту событий, хотел было отказаться, но как тут не уважить соседа.
– Ты особо­-то не тоскуй, поспеешь в лавку, – Поликарп выкопнул из разрытой соломы местами погнутую алюминиевую кружку и, пошарив еще, вытащил початую банку соленых огурцов.– Бывает, лихо прихватит, зайду сюда, так сразу и добро, душа, значит, посветлеет.
Принимая кружку, Степан крякнул, понюхал содержимое и медленными глотками выпил, вытерся рукавом и от удовольствия хмыкнул:
– Хорош градус, дерет аж до пят.
– А светла-­то, ну, как слеза, и пользительно опять же.
Поликарп тоже осушил кружку. Закрыв бутыль и замаскировав все соломой, старики вышли из задворок, сели на скамью.
Темно-­свинцовые тяжелые тучи уже вынесло сильным ветром от леса, и они сплошной стеной надвигались на реку. От этого вода в ней стала какой-­то фиолетово-­черной, неживой. Вся природа потускнела, солнце уже едва успевало выплеснуть на землю в просветы туч свои золотые лучи.
– Ох! Шандарахнет счас, будь здоров! – Поликарп достал папиросы и стал прикуривать.
– Не, ветер сильный, сгонит, – Степан указал рукой в сторону околицы деревни. – Просветы видать, да и куры, гляди, вон в крапиве куликаются.
– Ну, ты, дед, даешь! Сколь тебя знаю, все переиначишь.
Поликарп искоса взглянул на Степана.
– Да не серчай, Поликарп, мы ведь с тобой, почитай, что чуть ли не породнились, кабы не твоя Нинка. Костя-­то мой часто вспоминает, особо, когда приезжает, да и внучата-­то и те знают, расспрашивают, а боле смеются.
– Ой, Нинка и вредна была девка, а недотрога, только жизнь­-то она штука такая, – Поликарп с ухмылкой повертел рукой у головы. – Сразу в городе-­то поостепенилась.
– Да, жись-­то ее прожить – не поле перейти, верно подмечено, коли вот мы­то с детства все в запряге работаем, так нам это и обыденно.
Степан помял свой кепарик и положил руку на плечо соседа.
– А греет как изнутри-­то, чуешь!
– Чую­-то чую, только пора уж мне и выбираться, – Степан было засобирался, но мелкие частые капли дождя посыпались на землю. Не успели старики встать, как дождь хлестанул, как из ведра, и они опрометью бросились в сарай.
– Скажешь бабке, мол, обстоятельства застигли, – Поликарп опять разгреб солому. – Говоришь, куры, эхе­-хе..!
Степан стряхнул с кепки дождевую воду.
– Переменилось все, и куры­-ти дуры стали, не чуют ни черта.
Закусывая огурцом, Поликарп, словно кот на печи, щурился от удовольствия.
– Ноги­-то хоть отошли, а то ведь нонче с энтим сенокосом до усмерти умаялся. Решили с бабкой – все, последний год бились, пора и на печи полежать, косточки пораспарить..
– Это ты верно заметил, Поликарп, всю жизнь­то, почитай, все из кожи и вылезали, а почто? – Степан говорил разгоряченно и размахивал руками. – Молока-­то в городе теперя завались, сам видел в прошлом годе, гостевать ездил. Нас ведь Константин­то давно уж надоумливал корову-­то продать, так бабка-­то моя все сопротивлялась, жалко ведь, сколь помнит себя, все при животине была, сызмальства.
Поликарп слушал, не перебивал.
– А внукам­-то что, пошалить только и приедут, мелкие-­то пока, а вот старшие­-то ученые в институтах, дак и не жди уж тут помощи никакой, грамотные шибко.
– От ведь барабанит, ровно из ушата, – Поликарп указал на крышу. – Чинить бы надо залазить, вишь: капает, прохудилась, а у самого­-то уж столь нет, вот жду, кто приедет, так подмогнет буде, – он помолчал, повертел головой, причмокнул. – Давай еще помаленьку, а?
Степан махнул рукой. Пододвинул поближе чурбачок, на котором сидел. Поликарп старательно наклонял бутыль над кружкой, пытаясь не потерять ни одной капли живительной влаги.
– Так, говоришь, чуть не породнились, ну даешь! – Он достал еще по крепенькому огурчику, стряхнул пальцы от рассола.
– А кабы она, Нинка­-то, не спихнула Костю-­то нашего с моста, точно бы сосватали утром, а тут ведь, ну­-ко, пришел как баран, весь в крови, велосипед­-то со злости нараз кинул с угора в Сухону, че там и колеса-­ти были всмятку.
Поликарп повалился на солому и захохотал.
– Нинка ведь тогда прибежала вся, как намыленная, матка было за ей, а она схватила полотенце да обратно унеслась, где же за ней поспеешь.
Степан потирал руки о штаны и качал головой:
– Вот те и любовь вся вышла, а Костя-­то ведь с добром хотел подъехать – незаметно, да обнять девку, поцеловать, а та, вишь, учуяла и толкнула его. А угор­от, сам знаешь, высок, поди, метров пять у моста, да со скорости­-то прямиком с велосипедом туды и бухнулся, а там-­то бурелом, крапива. Перилов-­то на мосту ведь тодысь не было, один накат из бревен.
Степан замолчал. Поликарп дымил папироску и ухмылялся.
– И не подпустил ведь потом Нинку к себе, так все и разладилось, а то бы, глядишь, и породнились бы, а, Поликарп?
Старики обнялись.
– Да, жизнь-­то она веселая была, у меня гармонь-­то до сих пор в чулане вылеживается. Ох! И звонка, девки так и млели. А теперь че, однех балалаек на батарейках навезут и ходят по деревне – кур да коров пугают, а сами-­то, что, поди и песен­то ни одной не знают, а частушки­-то голосили, вспомяни-­ко, – Поликарп прилег на солому, протянул ноги и затянул:
– Эх, милка моя, девка пучеглазая, ох, люблю, люблю тебя...
Не выдержал и Степан:
– Эх, топну ногой, да притопну другой, не отдам мою милашку, вот какой я боевой!
– Добро сидим, а, Степан!
– А ведь отомстил Костя-­то потом, на святки­ти, как раз морозы-­то сильные были, аж углы у изб трещали.
– Это как же? – встрепенулся Поликарп.
– А, помнишь – ко, воротницы-­ти вам заморозили, водой­-то залили, да дровеник весь по полену под угор раскатали к реке?
– Эт, черт! Так то – он? – Поликарп даже содрогнулся. – А мы­то думали из­-за реки ряженые – парни с девками – пошутили эдак. А мать­-то до чего Нинку тряпкой дохлестала, догадалась, что из­-за ее. Дрова заставила собирать, так мы весь день по пояс в снегу ползали с санками.
– Выходит, в расчете получилось, – хмыкнул Степан и ладонью погладил свою голову.
Дождь как-­то незаметно за разговорами потихоньку закончился, только изредка с крыши стекали скопившиеся и застрявшие где-­то в ямках капли воды. Послышалось порханье куриц, голосисто и весело прокричал петух.
– Эх, хорошо! Аж душа растаяла, Степан, ей Богу!
Вдруг где-­то за сараем послышался голос Юльки.
– Да здесь, бабуля, сидел, не знаю, куда делся!
– Найдем, милка!
В узкие щели между досок, которыми был околочен сарай, было видно, как бойко шла грозная бабка Анфиса, а за ней семенила внучка.
– Эх, ты! – Поликарп быстро спрятал в солому бутыль и банку с огурцами. Дверь резко отворилась, и стариков обдало ярким дневным светом, оба аж сощурились.
– Вот оне, Юлька. Паразит, и Степана уж заволок.
– Да мы ничего, бабка, не шуми больно-­то.
Поликарп попытался встать, но ноги ослабли, и силы почему­-то покинули его, и он опять сел.
– Вижу, как ничего. Смотрю и встать уж мочи нет, нализались. Ну-­ко, двинься! – Анфиса быстро ногой раздвинула солому.
– Ты, сватья, не кричи. – Степан было зацепился за доску и тоже хотел потянуться и встать, но не смог.
– О, вот ихние припасы­ти где, – и быстро вытащила бутыль.
— От, лешаки-­ти, сколь выцедили, еще бы им встать.
– А, забирай! – Поликарп махнул рукой, лег на солому и запел частушку:
– Ох, девка моя, милка пучеглазая, ты почто меня не любишь...
– Я вот те допою, – прервала его бабка, хлестанула попавшим под руку веником и вышла из сарая, еще что­-то бубня.
– Анфис! – услышали старики.– Не видала ли моего-­то? Ушел в лавку, еще ведро было, и пропал.
Степан схватился за голову: «Все теперя, паря, моя Евдоха пришла, ей-­ей, баня нам будет!»
– А, брось, Степан, че их, баб-­то, бояться, так и не жить вовсе.
И Поликарп затянул опять полюбившиеся ему частушки:
– Ты почто, моя Анфиса,
Держишь в строгости меня?
Аль забыла, как у печки
Крепко целовал тебя!..
Андрей Котов.

117