НЕ ГОРЮЙ!


 Есть люди, которые в состоянии испортить любую самую благоприятную для человеческого пребывания погоду и даже ожидание новогоднего праздника. Это, как правило, финансовые и пожарные инспектора, судебные приставы и Антон Привольнов, рассказывающий о еде, которую нельзя было есть даже в старом году. Кстати, ничего ведь не случилось.

 Понятно, что все эти страдальцы за народное благосостояние, испытывают некоторое чувство вины, но долг службы обязывает бороться, искоренять и предупреждать. Справедливости ради, отметим, что и мы на их ответственном месте делали бы то же самое.

 А ещё, к всеобщему несчастью, есть и такие, кого никто не уполномочивал вскрывать, так сказать, «язвы общества». А они всё равно лезут. Всякие Зощенки, Петровы, Булгаковы и даже Чехов Антон Павлович взяли за моду над всем смеяться. Выражать ехидное недовольство нашим поведением в семье, школе и на производстве форточных завёрток. Но, если этим гражданам, в силу их несомненного таланта, многое можно простить, то особому «овощу», выращенному на плантациях зависти и скрытого недовольства издержками капиталистического общества, ничего прощать не хочется. В быту эту прослойку общества считают занудами, и в большинстве случаев уставшие на работе граждане стараются с ней не связываться. На беду, чаще всего зануды попадаются в обстановке, когда вы обречены их терпеть. Например, в очереди в банк или туалет, или в купе поезда, мчащегося по просторам нашей великой родины.

 Да вот вам наглядный пример. Второго марта прошлого года маршрутный автобус плавно начал движение из пункта «А» в областной центр. Длинный по километрам и времени путь никого не страшил, поскольку погода была отменная, а переполненные сумки позволяли надеяться, что голод никому не грозит. На кондукторском сидении грызла семечки красивая женщина средних лет и выше средней степени упитанности, явно служащая автотранспортного предприятия, но, скажем так, не при исполнении. Может, она ехала домой, в «родные палестины», после трудовой недели? Есть замечательный сорт людей, которые даже во сне ведут себя по-рабочему. Да чего далеко ходить, вахтёр одного частного предприятия, находясь дома, забывался и даже у жены и детей требовал документы. По инерции. Но не о нём речь.

 Женщина приятельски разговаривала с водителем, когда на последних сидениях автобуса громко засмеялись сразу несколько пассажиров. Никто не знает, отчего этот смех вызвал возмущение автослужащей. Возможно, ей показалось, что смеются над ней.

 Вы видели когда-­нибудь только что родившегося щенка пусть и породистой собаки? Жалкое и не очень эстетическое зрелище. Но уже в два месяца щенок становится таким милашкой с чёрными бусинками глаз, что даже взрослым хочется взять его в руки пощекотать и даже поцеловать в носик.

 Нечто подобное, только в обратном направлении, произошло и с женщиной в форме. Красивое лицо её исказилось, она встала и своей могучей фигурой буквально раздавила всех пассажиров автобуса: «Над кем это вы смеётесь? Думаете, я не при исполнении, так смеяться можно? Ничего подобного. Пока я в форме, я служу». При этих словах она подтянула к коленям форменную юбку и голосом, не допускающим возражений, крикнула: «Приготовьте билеты!». Пассажиры зашевелились, а женщина уверенно, проверяя билеты, двинулась к задним сидениям.

 Интеллигентный мужчина, висящий на поручне, мешал ей пройти, и она, грубо запихнув его между сиденьями, грозно произнесла: «Не мешай движению! Видишь, я иду! Это ты дома в спальне можешь лежать, как заблагорассудится. А у меня будешь стоять, как положено, не мешая мне исполнять обязанности. Что, на работу едешь? А думаешь о чём? Как производительность труда повысить? Не смеши? Я тебя насквозь вижу, и думаешь ты не о производительности, а о том, как бы на рыбалку в пятницу умыкнуть».

 – Я не рыбак, – ответил висячий строго. – И отвяжитесь от меня.

 – Не рыбак, значит, бабник. Другими мужики не бывают, – жестко, словно гвоздь вколотив, воскликнула женщина. – Чего молчишь? Нечем крыть? То­то.

 Интеллигент на всякий случай втянул голову в плечи и взглядом поискал защиты у пассажиров. Но все внимательно смотрели на меняющийся за окнами автобуса пейзаж.

 – А ты, дамочка? Чего билет не подготовила для проверки. Ишь, расфуфырилась? Кем работаешь? Официанткой? Обираешь клиентов по первое число. Знаю я таких: счёт подают, а сами глазки строят. Пока клиенты пытаются отгадать, на что вы намекаете, деньги теряют ценность.

 – Ну, а ты, дедуля, далёко ли без хлеба? – обратилась она к старичку, сидящему на месте для детей и инвалидов.– Куда намылился? За пенсией ездил? Велика ли пенсия? Да, не лишка. Терпи! Нам главное, чтобы там, наверху, не обеднели.

 – Ну, а ты, молодуха, чего прилипла к этому рудименту времён социалистического соревнования. Изнывая от любви к его двушке, терпеливо ждёшь, когда он даст дуба. Любишь! Ой, не смеши меня. Любить мужчину столь почтенного в годах – всё равно, что пускаться в круиз на самоходной речной барже­-пе­сочнице, к тому же названной «Титаник».

 – Ну, а Вы, представитель передовой буржуазии, – кондуктор невежливо толкнула стоящего в проходе элегантно одетого толстого мужчину с усиками а-­ля Вертинский и с бородкой кулака времён первых завоеваний октябрьской революции. – К какому разряду Вас отнести позволите? Ах, к купеческому! Славно, славно. Могла бы и сама по животу определить. Ответьте нам только на два вопроса, и мы немедленно отвяжемся. Уважаемая публика, следующая в этом транспортном средстве, не прочь узнать из первоисточника: «Куда деваются просроченные продукты?» и почему содержимое бутылки, случайно выпавшей из рук моего знакомого, моментально выжгло два с половиной квадратных метра линолеума, хотя написано было водка, очищенная молоком.

 Усики презрительно скривились:

 – Много чести, чтоб я отвечал на Ваш вздор. Я депутат от правящей партии, и не смейте меня оскорблять. Первый раз решил приблизиться к чаяниям и бедам народным и оставил служебный автомобиль, чтобы ехать с вами на этой развалюхе, и Вы же меня оскорбляете.

 – Какой же вздор? Вопрос животрепещущий, – не отставала женщина. В автобусе одобрительно заворчали.– Первый раз он, видите ли, едет? А они, – она пове­ла рукой над головами пассажиров, – всю жизнь ездят в этой, как ты выразился, развалюхе, и думают, что так и надо.

 Приблизившись к гражданину купеческого звания и приятельски его подтолкнув, спросила:

 – Так чего по продуктам информации не даёшь?

 – У нас просроченной продукции не бывает. Отвяжись.

 – Врешь, да ладно. Ты посмотри, бессовестный, вон девушка, на втором сиденье, тощая до невозможности. За поручень держится, чтобы не взлететь. Это она из-­за тебя так похудела. При твоих ценах и её зарплате, как моряки говорят: гибель эскадры!

 – Ты, милая, у него в лавке продукты покупаешь? Вообще не ешь? Отравиться боишься? Сочувствую. Ну, хоть кашу какую бы ела. Ах, модель? Вон оно что? Модель чего? Жертвы нацизма или дурости? Вечером муж тебя спать унесёт и, наверное, плачет всю ночь. Не надеется, что утром проснёшься. Его понять можно. Нет мужа? Тоже можно понять. Они хоть все кобели, но не до такой же степени. Я уж на что человек не жалостливый, но ты меня доканала своим состоянием. Чего головушку-­то повесила? Плачешь? Подташнивает и круги перед глазами? Так ведь ты умрёшь, эдак. Ой, дура! Вот, на конфету и быстро съешь.

 Служащая достала из кармана конфету, развернула её и буквально впихнула в рот поникшей девушки.

 Не все увидели, что в это мгновение грозная представительница автотранспорта превратилась в красивую заботливую женщину. Нерастерянный в боях за личную независимость материнский инстинкт явно победил в ней всё, что коверкало её характер и душу.

 – Граждане, нет ли у кого сахару или чего-нибудь сладкого?

 Со всех сторон потянулись руки со сладостями. Но всех удивил кудрявый русоволосый малыш, он только что получил от мамы большую красивую плитку «щеколада» и, попробовав кусочек, даже зажмурился от удовольствия, но, услышав призыв проверяющей, слез с сидения и, держась за поручни сидений, подошёл к девушке и протянул шоколадку:

 – Возьми, она очень сильно вкусная. Не плачь. Мне мама другую купит. Ты не плачь. А то и мне плакать захотелось.

 Он погладил протянутую за шоколадкой руку девушки. Всхлипнул, но поборол себя и тихонько шепнул ей:

 – Я мужчина. Мне плакать нельзя.

 Автобус остановился.

 – Ну, давай, Петрович, пока, – обратилась «зануда» к водителю.

 Вздохнула, оглядев салон с пассажирами, и остановила взгляд на девушке, отламывающей от шоколадки маленькие кусочки. Та, видимо, неправильно поняла её взгляд и протянула остатки шоколада:

 – Возьмите, мне много нельзя.

 Служащая транспорта смутилась. Ей хотелось закричать, что она не побирается, что нельзя судить обо всех по каким-­то тварям, обирающим народ. Но вместо этого спросила:

 – Тебе далеко ещё ехать? До конечной? Так это же ещё четыре часа? Не выдюжишь ты. Я ведь вижу, как у тебя руки и ноги трясутся. Пойдём ко мне. Никаких возражений.

 Служащая помогла девушке выйти и спросила:

 – Родители­-то у тебя где? В деревне? Так какой леший тебя сюда-­то принёс? Работы в деревне нет? Дожили. В деревне нет работы? А, что говорить? Давай через ларёк пройдём. Надо тебе отвару мясного попить.

 Кондукторша купила большую курицу, гранат и апельсин.

 – Сейчас не пропадём. Дай я тебя под руку возьму. На четырёх ногах идти надёжнее. Ты не горюй. Переночуешь, а утром я тебя на первом же автобусе домой отправ­лю. Да брось ты эту работу к чертям.

 Они шли по улице небольшого городка, где все знали женщину в форме, но, поздоровавшись, тут же отворачивались.

 – Смотри! Это они так недовольство своё выражают. Я им всегда правду в глаза говорю. А у нас это опаснее, чем ругать президента. Вот и дуются. Да не детей крестить с ними. Завтра очередную сплетню запустят. Я да­же знаю о чём: «Видели? – скажут, – к нашей зануде дочь явилась. Тощая, в чём душа держится. Заморила мамочка. Только других судит, а са­ма родную дочь прокормить не могла! Надо Гордону написать, пусть прищучит за­разу».

 – Я не обращаю внимания. Не главное, что скажут, а главное, что я делаю. Ну? Как ты? Шоколад помог? А тот малыш в автобусе – какой молодец. Недаром в анекдоте говорится, что всё у нас так себе, а дети хорошие. Вот разболталась, а до сих пор не спросила, как тебя зовут… Леной. Надо же. Какое ласковое имя. Ничего, Ленушка: «Все проходят раны, поздно или рано». Прорвёмся. Ты только не горюй!


Николай АЛЁШИНЦЕВ.

 
117