ТРИ РАССКАЗА


 Илья Лебедев – участник литературного семинара в рамках III Всероссийский Беловских чтений. Его произведения были особо отмечены руководителями семинара – известными писателями, порекомендовавшими юноше продолжать литературные занятия.

 Илье 17 лет, он оканчивает школу, около года занимается в «Литературной мастерской» при Центре писателя В. И. Белова. В «Маяке» уже публиковалась его проза, сегодня – новая публикация…

… ПЕРЕМЕН


 Он грубо приветствует прохожих, нагло срывая с них шляпы. Когда вечер спускается на город шумом дождя, и загораются пестрые огни вывесок, он безрассудно мчится по набережной, пугает задремавших на тротуаре голубей, вырывает из рук делового старичка газету. Холодный и осенний. Здравствуй, Ветер.

 В сумерках ветер гулял по старой улице, вымощенной брусчаткой. Дружелюбно мигала тусклая трактирная вывеска, – из кабака доносилась пьяная мужская брань. Ветер ступал мягко, почти на цыпочках. Вдруг из окна соседнего дома кто-­то швырнул бутылку в сторону кабака. Она не разбилась, а угодила в увядший куст сирени, там и осталась. Ветер разглядел на её янтарном боку этикетку с надписью «Приходите ещё!».

 Пройдя несколько метров, он свернул в переулок Макаренко, где стояли деревянные бараки. Для людей, что там жили, эти дома были не крепостью, а её развалинами. В свете фонаря Ветер увидел горькую картину: растрепанная мамаша перебиралась на другую сторону улицы, увязая по голень в грязи; за родительницей вереницей плелись дети, будто только что вылезшие из дымохода. Горе­-мать потягивала сигарету, смердящую вьетнамской мазью. Достигнув противоположного «берега», женщина скрылась в бараке, оставив детей на улице. Хлестал холодный ливень, ребятишки укрылись под прохудившимся навесом, молча ждали. Из окна высунулся мужик с квадратным отёчным лицом, он гаркнул что-­то невнятное, и дети мигом забежали в подъезд. Ветер миновал переулок Макаренко, не понимая, почему люди живут так.

 Пройдя чуть дальше, он вышел в Цветочную улицу. Здесь летом из клумб выглядывали анютины глазки и маки, колосился сочный дерн. Сейчас же зелень завяла, но улица сама по себе была опрятна, без километровых выбоин и покосившихся многоэтажек по сторонам. Правда, не было здесь ни одного живого человека. Но ветер бесстрастно прошагал улицу и свернул куда-то, больше его не видели…

 Через полгода, весной, Ветер вернулся. Снова прогарцевал он вдоль кабацкой улицы. У трактира торчали из земли жиденькие блёклые сирени. В одной из них всё так же ютилась брошенная кем­-то бутылка, однако «Приходите ещё!» куда-то исчезло. Из кабака по-­прежнему доносились истошные вопли гуляк, треск табуреток звенел на всю улицу. Чуть не выломав двери, из трактира на свет божий вывалились двое пьянчуг. Один из них, что поздоровее, схватил другого за грудки. «Руки прочь от социалистической Кубы!..», – заголосил второй, как потерпевший, и вскоре действительно потерпел – первый по-­дружески вдарил ему под дых и ушел обратно в кабак. Восприняв сцену очень близко к сердцу, Ветер пошёл в переулок Макаренко.

 Декорации сменили на весенние, а спектакль оставили прежним. Дети, босые и грязные, играли на улице. Мать их стояла на крыльце барака и курила все те же сигареты, из-за тепла сильнее пахнущие вьетнамской мазью. Щёки у женщины впали, волосы поседели, а руки болтались, как веревки. Бараки чуть скособочились, стояли раздутые, будто распираемые изнутри невзгодами обитающих в них людей. С еще большей горечью на сердце ветер прошел в Цветочную улицу.

 Выйдя сюда, он обомлел. Пред ним простирался райский сад, а не улица города. Газоны были засажены юными деревцами. В центре дороги, на островке безопасности, росли цветы. Ветер никогда не видел столь тонкой живописи, граничащей с ужасающим мраком соседних улиц. Кстати, в честь Года Литературы чиновники переименовали Цветочную в улицу Чехова, чтобы отдать дань уважения великому классику. Краем глаза Ветер увидел наклеенный на урну плакат какого-­то депутата. «Скоро выборы…» – подумал Ветер и улыбнулся.

ИНВАЛИД


 Женщина неспешно катит инвалидную коляску по набережной реки. Отдаленный гудок локомотива заглушает всплески волн. В коляске сидит мужчина, держит грубыми руками пыхтящую дымком папиросу. Его с проседью волосы треплет холодный речной ветер. Не по размеру штормовка обвисает на маленьком теле, пряча культи обеих ног.

 Мужчину зовут Алексеем. Сидит он теперь у реки, думает о прошлом и не может понять, почему так не везет ему в жизни:

 – Вроде, обычным парнем рос… Ну, курить начал рано. И что с того? Это ведь по шалости было… Вот и начал. Да что я о куреве-то всё? Разве другого в жизни не было? – он сделал горькую затяжку. Дешевые сигареты все ещё хранили тот едкий вкус, который он помнил с детства. В небе гаркнула чайка, с посвистом пронеслась над водной гладью.

 – В обычную школу ходил, – начал он снова, – Учился так себе, да и не старался вовсе – как пойдет. Бегал, гулял с друзьями во дворе. Помню, как яблоки у соседки по даче воровали… Ох, крику-­то было! Потом постарше стал – с девчонками начал гулять, красивые были… Когда молодые – все красивые. Сейчас половина из этих девчонок спилась, остальные работают за гроши. Тьфу!

 – Поступил в железнодорожное ПТУ, учился там тоже тяп-­ляп. Да, благо, не выгоняли. Я диковатым рос, бумажки писать не любил, прилежничать… – не моё, короче. Я больше руками работать, кому, если надо было что починить, – всегда помогал. За спасибо помогал, а иногда – выпить предлагали. Я не отказывался. Заслужил ведь…

 – Дальше в армию пошёл. Служил, два года прошло – вернулся. Особо и не помню уже, как­-то не до того было… Сослуживцев всех растерял, ни с кем теперь контакту нет. А казалось, когда служили, что товарищество на века будет… Вот тебе и на века!

 – После армии на работу устроился. Любил с вагонами возиться, чинить составы, пути железнодорожные. Я и сваривать умел, батя научил. Да только ноги под поезда не совать не научил… Как я так, забыл машиниста-­то предупредить… Хорошо, что ход вначале тихий, успел наполовину отползти, только ноги, правда… Ах, жалко, зараза! Мне бы сейчас ноги… я бы на своих двоих пол-­России бы обошёл. Христом богом клянусь. Люди все о крыльях мечтают, им бы полететь. А мне – пройтись босиком по этим камешкам! Я бы так счастлив был! Зайти бы в речку да искупаться. А куда мне с моими культями, только людей смешить. А ведь хочется, хочется искупаться-то!

 – Я о себе всё думаю... А ведь у меня семья есть. Женился я на Любушке моей после армии. Недолго ухаживал за ней, в кино пару раз сходили да уж и расписались. Тогда проще было с этим. Породнились мы с ней, деток нарожали. Вон, трое сейчас. Взрослые уже, приезжают редко, по большим праздникам. Не до нас им, стариков. Сначала, как ног­-то лишился, родственники от меня как-­то отступились. Подумали, мол, жить не захочу. Да я нет, охотлив до жизни оказался, очухался. Стал даже на дому разную работу подручную выполнять. Сначала как друзья проведывать приходили – всё глядели на меня, слёз сдержать, бывало, не могли. А потом пообвыклись, легче стало. И дети без страха начали подходить. Поначалу маленькие были, не понимали, что стряслось-­то. А потом как повзрослели – всё поняли. Смышленые росли, лишний раз отца не донимали. А я их любил, сильно. И сейчас люблю, да только батьку позабыли они. Ну, дела, понимаю, работа. Надо же нынче деньги зарабатывать…

 – А помню, как в молодости в деревню уехать хотел. Дом бы там построил, хозяйство завёл: скотину, огороды. Детей бы на природе воспитывал, а не в городской суете. Ещё, помню, машину хотел купить. Ездить, быть первым парнем на селе, и женатым уже. Теперь, вот, езжу и без машины, черт бы побрал эту езду… Так и не срослось. Ни одной мечты не воплотил. Ну, что поделать… А я вот понял сейчас – сижу тут, живой, и уже хорошо. Когда мы здоровы, нам всё мало. И квартира тесна, и на работе денег недоплачивают. А как дело коснется жизни, то уже в любом виде – лишь бы была. Человек не машиной да квартирой силён. Непобедимым духом своим он силён. Хоть меня взять. Я же когда ноги потерял, думал, что жить не смогу. А теперь вот думаю, что не все так плохо, и живу... Тяжело. Но никто не говорил, что будет легко. Жизнь, она по-всякому прекрасна, пусть, горька моя доля, зато я, может, во стократ другого кого счастливей буду…

 Он прекращает думать. Остается покой, тишина, белый шум… Воробьи чирикают на тротуаре, подбирая крошки. Река плывет, спокойна и величава. Солнце остыло, ветер утихомирил его полуденную запальчивость влажным дыханием облаков. Папироска давно потухла в руках Алексея, недотянутая до половины.

 – Любушка, подай хлеба, я воробышков покормлю, – умильно обратился он к жене, которая всю прогулку молчала.

 – Держи, Алёша.

– Нам уже по пятьдесят, а мы всё Любушка да Алёша…

 – Значит надо. Всё не просто так: ты для меня, я для тебя.

 – Это мудро сказано, Люба. Давай ещё немножко помолчим, да поедем.

 Он отламывает кусок свежего ржаного хлеба, горбушку откусывает сам, а мякоть – бросает птицам. Долго умиляется тому, как быстро смяли хлеб резвые воробьи. Достает папиросу, сладкую для обветренных губ и слабого обоняния. Думает ещё минут пять, а после закуривает.

 – Любушка, а ведь не всё у нас так плохо. Живут люди и хуже, да ничего. Не надо печалиться, не надо. Я раньше горевал, а теперь не буду.

 – Мы, Алёша, нынче счастливее многих других. Это не утешение нам, а знак. Впереди неизвестно, что будет. А сейчас мы друг на дружку смотрим и улыбаемся. А значит – счастливы.

 Они ещё пару минут глядят на реку, от набережной до дома Любушка катит коляску молча. Она всё понимает без слов…


АЛЁША И МАРФА


 Нам нравятся грация и тёплое дыхание лошади, её резвый бег и стройное тело. Облака – те же кони, они пасутся в густой синеве неба, сбиваются в стада и мчатся в далёкое лето. За ними несутся табуны земных скакунов…

 Бывает так, что люди связаны с лошадьми так же крепко, как те – с облаками. Алёша живёт в глухой деревне, где старики доживают свой век. Лошади для мальчика – лучшие друзья. Больше всего он любит пегую кобылку Марфу. Алёша носит ей из деревни овёс и чешет гребешком гриву, а она катает его по полю и ластится к нему. Они часто отдыхают вместе.

 Особенно любят Алёша с Марфой вечером глядеть на занесённое облаками небо. Прилягут на стог сена и смотрят вдаль, Алёша кормит лошадку яблочком, а та всё мотает хвостом да сопит. И тоже вдаль смотрит. А мальчик мечтает: о небе, о звёздах, о полете. И Марфа мечтает о чём­-то. Глядит на небо и радуется.

 И следующей ночью Алёша спит на печке и видит сны. Там, в этих снах, он седлает белогривых небесных лошадок и мчится по бесконечному полю, и ему хорошо.

 И, наверное, Марфочка тоже видит такие сны, где она скачет вместе с небесными лошадками, легкими и прекрасными, по пастбищам и лугам самого Господа Бога…


Илья ЛЕБЕДЕВ.

117