ОТБЛЕСКИ МАЙСКОГО ДНЯ


 Продолжаем публикацию воспоминаний А. И. Мартьяновой о семье Беловых  и великом русском писателе В. И. Белове.

* * *

 Незабвенная улица Крестьянская в Вологде, где я жила в общежитии педагогического училища. Булыжная мостовая с деревянными мостками тянулась до самого Веденеевского кладбища.

 Часто мы слышали скорбное скырканье железных колёс катафалка о гладкие равнодушные камни, напоминавшее нам, юным, о бренности бытия. Рядом притягательно-красивый окрестной панорамой пятачок на правом крутом берегу реки Вологды, которая здесь мирно, лениво течёт в судоходную Сухону. Это Ленивая горка. В честь 800-летия города Вологды установлен тут скульптурный монумент. Сюда, занять скамью в шесть утра по росе, мы с Ниной Трапезниковой (что родом из Волонги), бежали, чтобы штудировать вслух билеты к экзаменам.

 Красивая черноглазая головка подруги обладала счастливым математическим уклоном. Нередко мне приходилось просить её о помощи.

 Самой тоже довелось выручить орденоносного фронтовика на госэкзамене по русскому языку. Я поступала на заочное, он кончал институт. Преподаватель после моего ответа по билету склонился и шепнул на ухо: «Помогите. Ему трудно. Он герой войны». С немолодым фронтовиком мы оказались за одним столом перед россыпью чистых листов. Я полностью написала как можно доходчивее и разборчивее ответы на все вопросы билета, отодвинула исписанные листы и вышла…

 После окончания училища меня устроили на работу тут же в качестве лаборанта, фактически оформителем. Рабочее место – пионерская комната, заставленная горнами, барабанами, флажками, знамёнами.

 Эта комната с соседней библиотекой занимали бывшую квартиру К. Н. Батюшкова (сейчас музей). Каждый день я смотрела в окно, из которого когда-­то смотрел сам больной поэт на Кремль. Об этом я всегда помнила. Так же при мне художник (кажется Контарева) ваяла из зелёного пластилина барельеф с черно­-белого портрета К. Н. Батюшкова…

 Работы было много: праздничные лозунги, пионерские транспаранты, наглядные пособия к открытым урокам.

 Жить продолжала в том же общежитии на ул. Крестьянской. Можно сказать, мне подфартило. Все однокурсники были распределены в деревни, лесные посёлки области. Помнится, все горожанки умудрились остаться в городе. Кто пионервожатым, кто в библиотеку, кто на почту. Оно и понятно: колхозная деревня напоминала деревню некрасовских времён при крепостном праве. Беспаспортный колхозник­-бесправный…

 Однажды в воскресное майское утро, когда девушки, кроме одной, разъехались по домам за продуктами, я вернулась из магазина с неизменной авоськой, в которой лежали обычные пеклеванный хлеб, пачка маргарина и душистые «подушечки» для чая.

 – Приходил солдат. Такой красивый! – пристально вглядываясь в меня, сообщила подруга.

 – К кому? – поинтересовалась я.

 – К тебе, вроде. Говорит, твой брат. Вон его вещмешок. Тебя встречать пошёл. Сейчас вернётся.

 И в дверь постучали.

 – Василий! – бросилась я со слезами его обнять.

 Служил он под Ленинградом в Красном Селе. Едет к маме в Тимониху на побывку. По пути – ко мне. Вручил мне подарок – прелестные ручные часики. Первые в жизни! Так необходимые будущей учительнице. Радуюсь, как ребёнок. Василий отцепил с гимнастёрки погоны, чтобы на улице не иметь лишних объяснений с армейским патрулем, и мы пешком отправились гулять до центра. «Всё стало вокруг голубым и зелёным. В ручьях забурлила, запела вода…» И мы совершенно счастливые от встречи рассказываем друг другу о своём житье­-бытье. О последних письмах, о маме, о божатке, о братьях, о сестре Лиде. Вспоминаем отца. Василий, как клятву, просто и твердо говорит, что при первой возможности поедет на места боёв, где погиб в 1943 году отец, найдёт его могилу под Смоленском.

 Выясняется, что Василий уже поэт. А как же иначе! Ведь если с гонораров за публикацию стихов в армейских журналах скопил денег, купил мне часы, то уж сомнений больше нет. О счастье! Мама не ошиблась: будет из него инженер, изобретатель или большой учёный. Все мы так и соображали, ибо он был мастер удивлять нас, младших, новыми самоделками, затеями. Сам смастерил детекторный приёмник, без нот научился играть на гармошке, да не какую-нибудь плясовую или «под драку», а подбирал мелодии песен, спрятавшись от всех куда-нибудь в тайное уединение. Музыка жила в нём, будоражила. Бежал слушать, когда на празднике поют хором. Шум деревьев, плеск воды, щебетанье птиц – он замечал всё, настораживал и нас замереть, послушать.

Он завидовал, что я знаю ноты. Да, ноты я знала. Более того, четыре года факультативно «пиликала» на скрипке.

 Но если не дано свыше, то даже при титанических усилиях труды останутся только мучительными бесплодными потугами. Сколько раз за урок я слышала «фальшиво!» Панически, наугад передвигала палец на миллиметр выше, ниже…

 И всё равно по жизни, если в доме хорошая погода, распеваю, а если – не очень, тоже всегда напеваю. Чаще на кухне, чтобы никому не мешать…

 Василий пытался поступить в музыкальное училище. Уверена: первое собеседование прошёл с честью, но ему намекнули, что инструменты дорогие, что ему не завести их, поэтому перспективы нет… Мы полны были желаний учиться, учиться дальше. В нашей семилетке не было преподавателей пения, рисования, иностранного языка… Василию предстояло после армии окончить десять классов. Потом поступать в литературный институт.

 О, как нелегко было Беловым одолеть эти многочисленные препоны…

 Первым делом Василий предложил позавтракать. В центре города у Каменного моста находится «Пирожковая». Народу в ней всегда полным-полно, и сейчас столики все заняты. Очередь у кассы. Многие с пирожком и кофе приткнулись кто куда. Взгляд упал на предупреждение «Не курить!», «Спиртные напитки распивать запрещается». Решили уходить, но тут в центре освободились два места. Двое крепких загорелых колхозников (наверняка только что с полевых посевных работ), неспешно управляясь с ароматными котлетами, крадучись, воровато оглядываясь, подливали фиолетовый портвейн из «самовара», что стоял под столом, в гранёные стаканы из-под чая. Любезно предлагают Василию присоединиться. Он отказался.

 – Видишь, – говорит один другому, – солдат с девушкой.

 – Это сестра, – просто ответил Василий. Мне показалось, слишком поспешно.

 – Говори, говори, рассказы­вай нам сказочки, – весело сомневается первый.

 – Да посмотрите. Мы ведь похожи. Носы у нас одинаковые…

 – И глаза голубые, – подтвердил второй.

 – А вот и не голубые! А синие! – уточнил довольный собой первый говорун.

 Всем стало по-домашнему уютно. Василий пояснил, что едет в деревню к матери, заехал по пути навестить сестрёнку. Погоны предварительно снял, чтобы не привлекать лишний раз патрулей.

 Вкусно позавтракав в доброй компании, мы откланялись, оставив земляков при «самоваре»…

 Следующее мероприятие культурное. Купили в кинотеатре им. Горького билеты на очередной сеанс. Времени предостаточно. Решили сфотографироваться.

 По узкой металлической лесенке поднялись к бывшему фронтовику (как потом узнали Баму). Я подошла к зеркалу и обомлела. Зимние рыжеватые веснушки, коих у меня было множество на лице, пока мы шли пешком «поджарились» на ярком майском солнце и превратили лицо точь-в-точь в деревенскую сдобную «посыпушку». Я сняла плюшевую шапочку, сказала, что решительно передумала фотографироваться, т.к. растрепалась, прически нет. Снова завязала шапочку на шее и продолжала отнекиваться. Мужчины, вполне возможно, догадывались о причине моего упрямства, но вида не показали. А у меня так и звучало в ушах давнее обидное «Рыжая!». «Уломав» меня, мастер усадил нас, велел не двигаться и ушёл за занавеску. Нам показалось, подшучивает, так долго не появляется. Замерли. Я не выдержала и фыркнула, а Вася буркнул «Дурацкое положение!»

 …Наступил черёд идти в кино. (Название фильма не помню). Кинотеатр им. Горького был на втором этаже изуродованного перекройками старинного храма. Для ожидающих сеанс, приготовлены столики с шахматами, шашками. Народу пока нет. Мы расставили фигуры. Углубились в игру. Не заметили, как у нашего столика собрались заинтересованные – несколько мужчин. Тихонько обсуждали партию, кто из нас победит. Я не уступала, т. к. посещала шахматный кружок, который вёл старшекурсник. Выигрывать почему-то не умела. Чаще сводила всё на пат.

 Неожиданно Василий, сказав «что тут особенного, играют брат с сестрой» встал, сдвинув небрежно фигуры. Наше место сразу же поспешили занять двое. Мы с Василием пошли смотреть картину «Девятый вал». Я не ущемила укором его самолюбие, но вывод про себя отметила: не желает прилюдно оказаться в проигрыше, тем более от какой-­то девчонки.

 Картина «Девятый вал» во всю стену. Наверняка не самого И. Айвазовского, но какого-то неизвестного художника по мотивам гениального мариниста. Сколько бы раз я ни посещала фойе, подолгу стояла перед этим полотном, разглядывая, вникая в цвет, предметы, кипящие валы, в терпящий бедствие корабль…

 Таким долгим и примечательным был этот майский день. Василий уехал в Тимониху на вечернем поезде.

 Я много поняла в его характере. Ум острый, талант большой, целеустремлённый и, конечно, ранимый, самолюбивый юноша – наш Василий Белов..

 Нас, пятерых Беловых, выживших благодаря маминому подвигу в годы войны, за что ей вручили «Медаль материнства», умудрившихся как-­то пережить страшные голодные послевоенные времена, ждали грандиозные свершения. Не мог пропасть великий многомиллионный жертвенный подвиг отцов, среди которых наш И. Ф. Белов, отдавший жизнь за нас в 1943 году.

 Впереди ждало ошеломляющее развенчание Никитой Хрущёвым культа личности Иосифа Сталина. В феврале состоялся закрытый 20 съезд партии. Следовало тайное удаление тела Сталина из мавзолея. Реабилитация невинно осужденных. Чудесное покорение космоса Юрием Гагариным. Начало освоения целины. Многие другие деяния противоречивой хрущёвской «оттепели», давшей слово и самому Василию Белову как писателю, но не позволившей развернуться могучему таланту из-за сковывавшей волю чрезмерной цензуры.

 Василий Белов терял годы, на преодоление цензуры, но не передавал тайно рукописи за кордон. Он не сбежал за границу, как иные «слабохарак­терные мальчики», которые, вопя о трудностях, оправдывая себя, легко взялись за изощрённую клевету на свою родину-­мать…

 На фото: В. Белов во время срочной службы. На фотографии подпись «Моей сестре Шуре»…


Александра МАРТЬЯНОВА.

117