ЗАПИСКИ ВОЛОГЖАНИНА (Окончание)


 Сегодня мы заканчиваем публикацию воспоминаний Павла Васильевича Золотова (1914 – 1988 г. г), уроженца деревни Щекино Вологодского уезда Турундаевской волости. Напомню лишь, что мемуары эти писались в 70-­х годах прошлого века. И добавлю, что это далеко не всё, написанное Павлом Золотовым: из деревни судьба увела его в армию, потом на фронт, а потом и бросила в лагеря, обо всём этом он тоже написал. После освобождения он жил и работал в строительных организациях Вологды. Я надеюсь, что полностью воспоминания этого незаурядного человека ещё будут опубликованы, и со своей стороны буду содействовать этому, но это уже будет не газетный «формат» публикации.

  Особую благодарность выражаю Ольге Павлоне Барабановой, живущей в Москве, дочери Павла Васильевича Золотова, за предоставленные материалы.


Дмитрий Ермаков


Прощай, родная деревня

 В декабре 1932 г. мне исполнилось восемнадцать лет. Наступил самый ярый возраст для молодого человека, но у меня этот период был до предела перегружен: составление годового отчета (я был принят в колхоз на должность счетовода), освоение бухгалтерского дела без учебников и без всякой помощи… Всё это отнимало у меня энергию без остатка, ни на что другое её не оставалось.

  К весне 1933 года период «адаптации» на должности счетовода закончился. Друзей среди сверстников и более старших парней я не имел, очень уж разнились наши взгляды, потребности и воспитание. Все они по праздникам пили, участвовали в междеревенских драках, на вечеринках только плясали под наигрыш гармошки. Всё это мне было противно, поэтому на праздниках я избегал всякого контакта с ними, на вечеринки не ходил. Я вообще не выпивал, не курил, скандалов и хулиганских поступков не переносил. С трезвыми в рабочие дни был со всеми в хороших отношениях, трезвыми и они все были хорошими людьми: трудолюбивыми, простыми, большинство честными.

 Моими друзьями были подростки, ребята моложе меня на два-­три года. С ними организовывали импровизированные игры в разведчиков, делали засады. Иногда такие засады делали на взрослых парней, завязывалась борьба и, если нас было хоть на два человека больше, мы побеждали и взрослых. «Загнуть салазки», набить за рубашку снегу или сена, снять сапоги и спрятать их: всё это делалось без злобы, в шутку. Без всякой договорённости все придерживались этих норм за исключением Васьки Леонова. Он в это время работал в городе, на воскресенье приходил в деревню. И вот он одному подростку разбил зубы и чуть не сломал руку, тот заорал не своим голосом, мы поспешили на помощь. Я крепко проучил Ваську на глазах девушек, а он был на два года старше меня, на голову выше. У меня был излюбленный приём против длинных: делал быстрый отвлекающий взмах руками, молнией цеплялся руками-клещами за пояс, откидывался назад, отрывая ноги противника от земли, одновременно, поворачивая его вниз головой и во время поворота бросал на землю лицом книзу. Так что он не успевал опомниться, как я его голову прижимал к земле. Так повторил раза три, а тут поспели мои «гвардейцы», придавили его к земле, стащили сапоги, штаны; один из них забрал всё и стрелой убежал на горушку. Мы его выпустили и отскочили в сторону. Васька поднялся, рявкнул как дикий зверь, пытался ещё броситься на меня, я его с силой оттолкнул так, что он не устоял, грохнулся. Раздался громкий хохот девчат и моих товарищей…

 Больше он по воскресеньям не появлялся в деревне.

 В одно из таких воскресений, так же забавляясь «разбоем» со своими друзьями, мы напали на две парочки, сидевшие на соломе. Парни и одна девушка убежали, а вторая осталась моей «пленницей». Её кавалером был мой двоюродный брат Вася Чуранов. А её звали Августа Воробьева.

 Когда остались вдвоем, она говорит мне: «Раз прогнал от меня моего кавалера, тогда будь ты моим кавалером». Я впервые оказался с девушкой и не знал, что нужно делать… Не помню о чем, но мы поговорили немного, она попросила проводить ее домой, на крыльце дома посидели с полчаса, поболтали ни о чём и разошлись.

  Но если я шел «на разбой» без всякого намерения, просто провести время, то уходил от неё с каким­-то непонятным чувством, вроде бы и уходить не хотелось. Что-то тронуло меня… Хорошо понимал я, что она мне не пара (старше меня на четыре года), ей пора замуж, а я жениться ещё не думал, в мечтах ещё крепко сидело желание учиться, закончить институт и стать инженером-­конструктором самолётов…

  Но чувства сильнее разума. На следующее воскресенье, я уже искал встречи с ней. И с каждой встречей меня всё больше и больше тянуло к ней. Но мысль всё время была против: пора кончать, пора кончать, как бы не зашло дело слишком далеко, а тогда моя совесть не позволила бы бросить её, пришлось бы жениться. Так прошло всё лето.

  К осени я перестал встречаться с ней. Рассудок победил, я ей прямо сказал, что очень хорошая была бы мне она жена, но мне нельзя жениться, я буду долго ещё учиться. Так мы с нею и расстались.

  Зимой её выдали замуж за парня из деревни Невинниково. Парень был немолодой, уже отсидевший в тюрьме за мелкую кражу… До слёз было обидно, что она досталась ему.

  Как она прожила жизнь, мне не известно, но всё время я чувствовал какую то вину…

  После неё мне никто в нашем колхозе не нравился.

 Но меня по-прежнему увлекала работа. Бухгалтерию полностью освоил, она показалась мне очень простой и поэтому перестала интересовать. Делал я всё быстро и старался больше времени проводить в поле. За день, бывало, оббегаю все деревни, побываю на всех работах, поговорю со всеми бригадирами, кое­-где и сам поработаю; особенно, если выпадала возможность покосить.

  Работу в конторе или делал с самого утра, или вечером; сидел за работой не больше четырёх часов, но работал и в выходные, когда никто не мешал и не отвлекал. Колхоз состоял из четырёх деревень, но я не просил помощников для составления отчетов, а все отчеты мои утверждались по первому предъявлению. В правлении и среди бригадиров мой авторитет был большой. Все звали меня не по имени, а просто Золотов.

  Летом, по-прежнему, меня окружала ватага подростков. Иногда допускали мы и грубые шалости. Например, во время службы в церкви ребята прятались на кладбище за могилами и наводили солнечные зайчики на попа, не давая поднять ему глаз. А как только кто-­либо из старичков выходил прогнать их, они как воробьи разлетались.

  А мне пришла мысль попа вызвать на диспут, как Луначарский когда-­то вызывал епископа на диспут. Я ему послал официальное приглашение со штампом колхоза, где спрашивал ответа, согласен ли он. Поп был из дьяков, не имел никакого образования, испугался вызова и исчез навсегда из деревни.

  Перед этим мы с парторгом Барановым совершили грубое нарушение закона. Сделали мы это из баловства, сами знали, что не имеем никакого права: на большом листе бумаги написали объявление: с такого-то числа служба в церкви запрещается, церковь передаётся под клуб колхозу. Поставили штамп колхоза и печать, и каракулями подписались. От чьего имени написано объявление, неизвестно. Нас интересовало, кто и как прореагирует на такое безграмотное объявление. Приходим наутро – объявление висит. День висит, второй день висит. Потом узнаем: верующие собирают подписи под жалобой на нас в облисполком, а объявление бояться срывать. Служба не состоялась в воскресенье. Наконец кто­-то ночью часть объявления сорвал, но уже поп исчез, и служба так и не началась.

  Облисполком прислал письмо о незаконности закрытия церкви, где предлагалось немедленно открыть церковь, и разъяснялось, что для закрытия церквей нужно собирать подписи большинства граждан прихода.

  А мы очень-­то и не хотели закрывать церковь; пусть молятся, кто хочет, но она сама закрылась – не нашли попа. Мы с Барановым ожидали получить наказание, но его тоже не было. Это, конечно, был глупый поступок с нашей стороны.

  Зимой я любил по вечерам бывать на посиделках у голенёвских старушек, они собирались по пять-шесть человек в доме с плетеньем кружев. Я же разыгрывал их богохульством. Они сердились, стращали меня: «Вот, погоди, пошлёт тебе бог кару».

  А однажды сказали: «Напорешься, парень, на колдунью, она тебя проучит». Я подзадоривал: «Да нет же колдуний!»

 – Ты знал Ваньку Куделина в Надееве?

 – Давно не видел, как школу он окончил.

 – Так вот, сходи и посмотри. Парень был крепкий и здоровый, и вот почти два года лежит и не встаёт с постели. А отчего? Обманул девку, а замуж не взял. Мать девки и сходила к колдунье. Вот теперь так и умрёт, не вставая с постели.

 – Науськайте эту колдунью на меня!

 – Что ты?! Да за что же мы тебя губить будем?!

 Я не унимался:

 – Да она со мной ничего не сможет сделать! Я её сам так заколдую, что она языка лишится.

 Старушки были добрые, вроде бы и сердились, но не злобно…

 У нас в Глухом ручье, по сказаниям, черти водятся; домой мне идти, обязательно нужно пересекать этот ручей. Женщины, что помоложе, и говорят:

 – Ну, парень, смотри, если действительно ничего не боишься, то вот сегодня от нас выходи полдвенадцатого ночи, иди домой, а посредине Глухого ручья ложись в снег и три раза повтори: «Черт, приди ко мне, я жду!», а для верности и на снегу напиши те же слова.

 Тут самые старые стали ругать этих женщин:

 – Что вы, беспутные, делаете?! Погубите парня! Вы что же, сами стали не веровать в бога, бесстыдницы?! А ты не делай, не слушай их…

 – Не буду, не буду...

 А тем тихо на ушко:

 – Утром проверяйте.

 Как договорились, вышел полдвенадцатого, дошел до Глухого ручья. Сначала палкой написал слова, потом лёг посередине ручья в снег, повторил три раза эти слова… На небе ясная луна, я тихонько запел песню, попел минут десять, встал и пошёл. Чёрту бросил упрек: «И трус же ты, чёрт!» Это мне показалось оригинальным, взял и написал эти слова на снегу.

 Дня через два опять пришёл к кружевницам. Все на меня:

 – Ну и отчаянный ты, Золотов! Мы знали, ничего с тобой не случится, а вон Анна полночи за тебя молилась.

 Я смеялся:

 – Да черт-то приходил, я пригласил его побороться, а он испугался и удрал.

 – Да ты сам-­то хоть не черт?

 … Семья наша много убавилась. Умерла бабушка, не жили дома старшие Николай, Дмитрий, сестра Соня. Все учились на рабфаках и в институте. Мой заработок (триста трудодней в год) был большим подспорьем для семьи.

 В 1932 году отец купил дом в какой-­то деревне за Михалёвым. Мы ходили его размечать и разбирать, весной следующего года перевезли в свою деревню. Причём, перевозили при «помочи». Это, когда крестьянин обращался за помощью, чтобы в один день выполнить какую-либо работу без оплаты, но за это он всех собирал на обед и поил водкой. Водки пили много. Что выгоднее, трудно сказать, но зато быстро. На помочь к нам приезжали из Лоптунова, Кожина, Надеева.

 Строил дом сам отец, я помогал выполнять тяжёлые работы: поднимать бревна на сруб и т.п. Нанимали только конопатчика и печника, остальное все делали сами. Дом заселили в тридцать пятом году. Дом получился хороший, большой, но жить в нем не пришлось мне, и отец мало пожил. В тридцать седьмом году он повредил позвоночник: вёз сено из-под реки, воз на косогоре стал опрокидываться, он подставил своё плечо. В больницах ничем не смогли помочь. Последние два года отец лежал, разбитый параличом. Умер в июле 1940 года.

 … Шел 1934 год, колхоз набирал силы. Строили конюшни, склады, денежный доход увеличивался, а трудодень несколько потерял в цене, особенно в оплате зерном. На трудодень уже приходилось только по 4,5 кг.

  В колхозе мне нравилось, но и мысль об учёбе не покидала.

  В конце августа в школу приехала новая молодая учительница, поселилась через стенку от моей конторы. При таком соседстве не представляло труда познакомиться. В начале без всякого намерения, а позднее что­-то стало нравиться мне в ней. Нельзя сказать, чтобы она была красива, но мягкий характер и доброта притягивали меня. Постепенно мы подружились. Решили, что по окончании учебного года она будет поступать в пединститут, а я осенью того же года в рабфак. В правлении я заявил, что в августе уеду на учёбу и, по-видимому, навсегда…


Павел ЗОЛОТОВ.

117