ЗАПИСКИ ВОЛОГЖАНИНА


 Дела колхозные ( продолжение)


 С мая 1932 года я опять стал работать в колхозе (уже не в Щекино, а в колхозе «Великая стройка» в деревне Лоптуново). Теперь уже окреп, шёл восемнадцатый год. Характер закалился пережитыми неудачами, совсем перестал чего-либо и кого-либо бояться. В город не тянуло, хотя многие молодые парни из деревни ушли в город. Я ненавидел город, и, пожалуй, в душе его боялся.

 В деревне все работы выполнял с удовольствием. Нравилось работать в коллективе: весело, никогда на работе никто не грустил, вечно незлые шутки, лёгкий розыгрыш. Скоро обнаружилось, что я самый сильный в деревне, несмотря на малый рост. Мне ничего не стоило одному взять любой мешок с зерном и бросить на телегу. И когда требовалось возить зерно или картошку, назначали меня и напарником моего двоюродного брата Тольку. Мы были с одного года, оба одинакового роста, я чуть посильнее его. Мужики были довольнёхонки, теперь никто их не пошлёт таскаться с мешками. Да и нас уважали, а мы легче работы не могли и придумать. На повозку нужно погрузить восемь-девять мешков, на это тратили мы не больше двух минут, а дальше идти за лошадью или сидеть на повозке десять-пятнадцать минут, опять две минуты разгрузка и пятнадцать отдыха. Мы стали выполнять самые тяжелые работы (по представлению мужиков) – грузить навоз при вывозке его из дворов.

 Косили все – эта работа требовала не столько силы, сколько выносливости. Но всегда был впереди и сам себе внушал – надо закаляться, надо тренироваться. Косишь, и с каждым взмахом про себя – «закаляться, закаляться»... Летом в межсезонье работал в городе – возили дрова с берега реки на кожзавод, как два года назад.

 Особо нужно отметить, с какой добросовестностью большинством колхозников выполнялись все сельхозработы. Вот когда было подлинное соревнование: не гласное, не формальное, не хвастливое, осознанное. Каждый просто не хотел показаться хуже других, а старался быть лучшим. Все знали друг друга в коллективе и людей уважали по трудолюбию. Не отлынивали от работы и те, кто в первом колхозе не очень стремился заработать трудодней, научились горьким опытом. Первые трудодни в новом колхозе оказались по тем временам очень богатыми. Зерновых более шести килограммов на трудодень, кроме того: сено, деньги, картошка, масло льняное да плюс своя корова и куры. Так что все хорошо работающие семьи были обеспечены всеми продуктами в достатке и даже с излишком, а в те голодные годы это было хорошо.

 Дела в колхозе шли неплохо. Во-­первых, потому что всё делалось добросовестно, в напряженные периоды со временем не считались. Так, на покос выходили в четыре часа утра, а кончали работы в девять вечера. Все старались заработать как можно больше трудодней, в ценности трудодня все убедились. Поддерживалось честное отношение ко всем работающим, пресекались всякое кумовство и родство. Это была заслуга членов правления Ячменцева, Ястребова и моя, мы дружно всегда выступали против всякого проявления кумовства. Скажем, всё же бывали выгодные работы и менее выгодные; и если мы получали сигнал, что кто-­либо из бригадиров на выгодные работы больше назначает своих родственников или любимцев, сразу же направлялся к бригадиру или я, или Ячменцев. Выясняли всё на месте; как правило, достаточно было сказать бригадиру, что есть на него нарекание, что он направляет на выгодную работу такую-то свою тетю. Не надо так делать, зачем свой авторитет и уважение терять в народе из-за такого пустяка? И всё – порок исчезал. Никакой гласности или собрания не делалось по этим вопросам, да ведь и бригадирами назначались, точнее, выбирались самые лучшие. Во-­вторых, председатель колхоза и правление были хозяйственными мужиками, практичными. Поэтому, как только сельхозработ становилось меньше, сразу же направляли работать в город на лошадях, на вывозку дров, чистку уборных, на заготовку и вывозку льда в ледники и др.
  Договоры заключались своевременно, заблаговременно, этим делом занимался член правления Чуранов Н. А. Это был довольно изворотливый мужик, всегда такие выгодные заключал договоры, что все его хвалили. Раз за вывозку дров кожзаводу помимо денег договорился ещё на обрезки кожи. В магазинах кожи не было, а тут привезли мешков восемь кожи; причём обрезки такие, что можно из них сшить сапоги, ботинки, ну и на ремонт неплохо. А раз со швейной фабрики привезли много мешков тканей под видом обрезков. Это уже прямо находка для женщин. Чтобы достать в те годы три­-четыре метра ситцу, нужно было простоять в очередях два­-три дня и то угадать, в какое время. А тут давали бесплатно – по трудодням, делилось всё честно – на все трудодни. Раскладывалось на равные кучки. Скажем, на тысячу трудодней кучка; бросался жребий – какой тысяче какая кучка, а после по две сотни и опять жребий. Всё это воспитывало порядочность в людях, и создавалось бесконфликтное отношение друг к другу. В-третьих, смогли умело, иногда дерзко обходить глупые инструкции и планы. Это избавляло колхоз от больших убытков и разорения, а таких приказов и планов было полно. Вот примеры. Приказ: половину паровых полей засеять вико-овсяной смесью на корм скоту. Опытные мужики предупреждали: вико-овсяная-то смесь вырастет хорошая, но рожь после неё будет очень плохая. А это был государственный план, что делать? Председатель всё хорошо понимает – без хлеба останемся на будущей год, а ослушаться ещё больше боится. Тогда я, работавший на должности счетовода, говорю:

 – Не грусти, Дмитрей Иванович, всё обойдётся. Посеем гектара три, испытаем, а там видно будет.

 – Тебе легко рассуждать, ты не за что не отвечаешь.

 – И Вы отвечать не будете. Я в сводке сообщу, что всё засеяно, а Вы сводку не будете подписывать, за Вас я поставлю какой­-нибудь крючок.

  Покачал головой, но согласился.

  Мужики были правы, рожь была плохой, несмотря на то, что навозу вносили одинаково на все площади.

  Или такая директива: половину озимой ржи скосить на силос. Всё выполнили, как приказано – сообщено в сводке. Но, конечно, ни у кого рука не поднялась срезать хоть один колос. И рожь сохранена, и председателя хвалят за дисциплинированность.

  Или такое: засеять подсолнухом на силос двадцать гектаров. Это значит, наверняка вывести поле из строя на три­-четыре года. Наши почвы бедные, навоз кладут только под озимые и картофель, его и сюда-то не хватает, а подсолнечник – культура мощная, она заберёт все питательные вещества из почвы и всё равно вырастет на наших полях хилой. Да кроме того, мы ещё не научились делать хороший силос. Летом закладываем в ямы, на следующее лето выбрасываем его из ям, коровы его не жрут. А хлеб тогда имел первостепенное значение. В городах голодали, да и в наших деревнях не всем хватало хлеба. Все соседние колхозы не посмели ослушаться. И как результат, на третий год пришли в полный упадок: на трудодни у них не приходилось и трети от того, что получали в нашем колхозе.

 У нас урожаи были хорошие. Мы не только не загубили ни одного гектара, но ещё и увеличили количество удобрения за счёт фекала, вывозимого из города. У нас был установлен такой порядок: если в зимнее время есть свободные лошади, желающие могут их брать для работы в город, уплатив в колхоз за лошадь определённую сумму денег и, кроме того, должны были каждый день привозить на поля колхоза по возу фекала. Желающие всегда находились, так как за лошадь в этом случае брали меньше, чем на других работах, а на чистке уборных хорошо зарабатывали. Выгодно колхозу, и выгодно колхознику, удобрение в колхоз приходило почти бесплатно.

 У нас считали каждый рубль, каждый килограмм хлеба. Если что выходило невыгодно, старались найти другое решение. Так, например, с работой тракторов. Тогда колхозы не имели своих тракторов, а существовали машинно­-тракторные станции – МТС. МТС – это государственные предприятия, которые работали в колхозах за оплату натурой. Причём расценки были составлены так, что за исходные данные брался плановый урожай, который был много больше фактического урожая. Потому колхозу было невыгодно пользоваться трактором; например, пахота с боронованием стоила 33% от стоимости урожая. И если плановый урожай был принят тринадцать центнеров с гектара, то МТС взимала за пашню 4,3 центнера с гектара, а фактический урожай составлял десять центнеров с га. То есть плата составляла 43% урожая, а у кого урожаи низкие, и того больше. А фактические затраты труда на все остальные работы составляли около 70%, да кроме того семена и страховой фонд, составляющий около двух центнеров на гектар. И результат таков, что при плохом урожае за одну пахоту приходится платить больше 50% товарного сбора зерна. И когда мы сделали такой анализ, то решили, как можно меньше пахать мягкие поля тракторами, да кроме того, качество пахоты тракторами было очень низкое, трактористы же не подчинялись колхозу. Трактора стали брать только на подъём целины, раскорчёвку кустов и на молотьбу зерна, где они были выгодны. Правда, не всегда удавалось отказаться от тракторов; МТС имел планы и потому силой навязывал трактора, но мы нашли метод свести до минимума пахоту тракторами мягких земель.

 Вот только такими и подобными им методами и удавалось держать колхоз на хорошем экономическом уровне, сохранять добросовестность в крестьянах и желание работать в колхозе.

 А что случилось с большинством колхозов (по Вологодской области), где руководство колхозов не было столь опытным и добросовестным, где свое личное благополучие считали выше интересов колхозников и колхозов, где беспрекословное исполнение любой директивы сверху, даже самой вредной, считалось доблестью?

 Постараюсь пояснить на примере соседних колхозов, расположенных в Надееве, Мироносице и Будрине. Все эти деревни считались более зажиточными, имели больше земли на душу населения и сами земли лучшие. В 1932 году они немного отличались по стоимости трудодня от нашего колхоза, тогда ещё не было таких директив, как косить рожь на корм скоту, сеять подсолнух, и тракторов почти не работало. Но в 1934 году они уже выдавали на трудодень менее трети, чем в нашем колхозе, а дальше стало ещё хуже. Часть колхозников покидали эти колхозы, уходили в город, несмотря на голод. Часть стала надеяться только на своё подсобное хозяйство, увеличили свои приусадебные участки до положенных 0,25 га (у нас всё время оставались по 0,06 га), улучшали породу своих коров, побольше держали овец, побольше времени уделяли заготовке кормов для своих животных. И никакими репрессиями приостановить это было уже нельзя. Общественные покосы не успевали вовремя скосить и убрать, общественный скот испытывал недостачу кормов, пахать стало некому. Приходилось всё больше и больше прибегать к помощи МТС, а это значило, что всё больший и больший процент хлеба уходил государству, на трудодни уже ничего не оставалось делить. При этом надо учитывать, что всё время понижалась урожайность: во-первых, из-за посевов подсолнуха и вико-овсяной смеси, во-вторых, из-за плохой пахоты тракторами. Как следствие, ещё больше уходило в город колхозников, всё с меньшей и меньшей охотой и прилежанием работали оставшиеся колхозники, всё больше и больше теряли веру в пользу своего труда как для себя, так и для колхоза. Колхоз попадал в заколдованный круг, и теперь уже никакой ум и опыт руководителей не мог спасти положение в колхозах. Они всё худели и худели, как больной человек с застарелой чахоткой.

 Самое главное, крестьяне теряли врожденное чувство любви к земле, к сельскому добросовестному труду. Потребуется не одно поколение, чтобы восстановить эти утерянные качества.

  Для более полного представления о делах в колхозе приведу ещё несколько примеров, как и что делалось в нашем колхозе.

 Ни одного серьёзного решения не принималось без решения правления колхоза, каждый колхозник имел право и возможность поставить любой вопрос перед правлением колхоза и получить по нему соответствующее решение. Причём мог сам явиться на собрание или передать члену правления из своей деревни, чтобы тот поставил его вопрос на правлении. Не допускалось никакое кумовство, угощение водкой бригадиров или членов правления (что широкое распространение получило в последующие годы во всех колхозах, даже и в нашем колхозе в период войны и после неё). Всё это держалось на беззаветной честности группы членов правления: Ячменцева А. М., Скороходова Александра Васильевича, Ястребова Н. А., Баранова А. А.

  В колхозе с приёмом в него наших мужиков развернулось строительство. Организовали бригаду плотников из четырёх человек, все из нашей деревни. Бригадиром был Чуранов А. Д., плотниками Леонов А. Я., Леонов X. А. и мой отец. Они построили скотный двор на пятьдесят голов, конюшню на тридцать голов, склады. Всё при отличном качестве. Помню такой случай. Строительство скотного двора подходило к концу, я упросил плотников, чтобы они кормушек пока не делали, а вначале настлали полы и всё остальное. Здание настолько чистое получилось, что мы до коров в нём сделали театр и поставили спектакль под руководством учителя начальной школы.


Продолжение следует.


Павел ЗОЛОТОВ.

117