ЗАПИСКИ ВОЛОГЖАНИНА (Продолжение. Начало в «Маяке» №№ 53, 65, 75, 85, 91)


 Ликвидация безграмотности

   Итак, по окончании седьмого класса меня направили в лагеря красноармейцев в Кущубу для работы по ликвидации безграмотности.

     Был июль 1929 г., мне шел пятнадцатый год. Был я ростом небольшой, но коренастый, одет по-деревенски: трековые штанишки на одной пуговке, к низу поуже, не разглаживались; босой, рубашка ситцевая без пояса навыпуск. Когда прохладно, надевал трековый пиджачок, он мне был совершенно тесен, руки чуть не на половину выходили из рукавов, пуговки не сходились, на голове измятая кепка.

   – Вот это ваш учитель. Золотов Павел… Отчеством-то как? – у меня спросил. Я ответил. – Васильевич, – представил меня комиссар 28 стрелкового полка группе красноармейцев, находившихся в летнем классе, сделанном из колышков и ветвей. – Он вас будет в течение двух месяцев учить грамоте, прошу его слушать и соблюдать дисциплину.

    Я внимательно наблюдал будущих моих учеников. На лицах были самые различные выражения: и скрытая улыбка, и удивление, и неудовлетворение. В глубине души я понимал, что причиной всему мой невзрачный вид. Все они сами были деревенскими, в то время в деревнях почти не было детей, имевших образование больше двух­–четырёх классов начальной школы, и это, по-видимому, вызывало у них недоверие ко мне. Все красноармейцы были в возрасте 25-­30 лет, все почти женатые, они были переменниками. Так тогда назывались красноармейцы, служившие в армии не на постоянной действительной службе (двухгодичной), а те, кто призывались в армию всего на два–два с половиной месяца, зато в течение нескольких лет, и, как правило, в летнее время. Так тогда формировались территориальные дивизии.

   Никакого представления о методике преподавания, о программе занятий я не имел, учебников не было, чему учить и с чего начинать, представления не имел. Всем ученикам было выдано по тетрадочке и карандашу, мне тоже тетрадочка со списком всех учеников для учёта посещаемости и успеваемости. В классе в углу была прибита небольшая фанерка, окрашенная чёрной краской и лежал кусочек мела. Столы были сделаны из широких осиновых, чуть обструганных досок, из них же и скамейки.

  Первый урок я начал с того, что объяснил им, чему хочу их обучить за эти два месяца – изложил им свою программу, тут же придуманную. И сразу же заметил, что некоторые красноармейцы слушают меня невнимательно и даже разговаривают между собой. Тогда я заявил:

  – Вас всех, неграмотных, в обязательном порядке заставляют учиться и посещать эти занятия. Тех, кто не желает учиться, я заставлять не буду, начальству докладывать тоже не буду. Только попрошу, товарищи красноармейцы, другим, кто желает учиться, не мешать. Сидите тихо и думайте, о чём хотите. Ясно?

   Подействовало, дисциплина в течение всего периода обучения была отличная. Нежелающих учиться не оказалось, все с большим желанием относились к учёбе. И как радовались, когда в классе составляли письмо своей жене! На доске писался примерный текст письма. Хотя буквы у всех были корявые и плясали по строчкам, но зато первые, написанные собственноручно. Все научились читать печатный шрифт по складам. Некоторые с большим трудом складывали слово, а другие довольно легко. Программу, которую я составил в первый день занятия, мы перевыполнили, особенно по арифметике. Большинство свободно вычисляли сложение, вычитание, умножение (почти все вы­учили таблицу умножения) и деление. Большинство также усвоили десятичные дроби и проценты. Для меня самого это было чудом. Оказывается, взрослым очень легко даётся арифметика, если её учить на примерах бытовых задач.

   Успехи наши были заметны и в сравнении с другими группами, где уроки вели учительницы начальной школы. Они занятия вели тем же методом, как и с первоклассниками, и результат был очень плачевный. По арифметике не ушли дальше счёта до ста, и то только сложение и вычитание, о таблице умножения, тем более о дробях и процентах, и разговору не могло быть. Поэтому на втором месяце занятий комиссар собрал нас и стал стыдить учительниц: «Как же так, вы специалисты, а у вас на занятиях ни дисциплины, ни знания у красноармейцев нет? Почему у мальчика без специального образования дисциплина на уроках отличная, знания у красноармейцев хорошие, а у вас бегут с уроков?»

    Тогда я получил первую в жизни благодарность в приказе по полку.

   Я не помню, платили ли мне какую-либо зарплату. Кормили нас в командирской столовой, жил я на хуторе, на чердаке, где была подостлана и накрыта половиком солома. Укрывался я тоже половиком, белья запасного не имел.

  В один день августа было объявлено о военном учении дивизии с применением танков, артиллерии с боевыми стрельбами. Гражданские лица в район учения не допускались. Всё это я узнал от красноармейцев. А так как занятий в эти дни у меня не было, я решил пойти на учения. Рано утром я пришел к району учения, подсмотрел, где стоят патрули, и незаметно для них пробрался в район учения. Местность представляла собой вырубку, покрытую мелким кустарником, с чистыми лужайками. Я выбрал повыше кустик недалеко от лесной дорожки, за ним был выворочен большой пень: так что меня никому не было видно, а я хорошо видел всё пространство километра на два вокруг.

   Видно было, как пехота окапывалась впереди меня примерно в километре. По дороге проезжали повозки, везли мелкие пушки, сзади негромко переговаривались военные, танки ещё с утра гудели впереди. Слышу, кто­то негромко, но размеренно произносит какие­то слова и ... огонь! Страшный грохот, как будто кто мне кувалдой с двух сторон врезал по ушам. Меня как ветром сдуло с пня, в ушах страшная боль, я оглох, и следующие выстрелы слышались как через подушки. Стал медленно отползать в сторону. Смотрю, в каких­то тридцати метрах от моего пня палят почти непрерывно четыре пушки. Снаряды рвались дальше пехоты, через лощину на полкилометра. Меня уже больше ничего не интересовало, я старался как можно скорее выбраться из зоны учений и не нарваться на патруль. Боль спадала медленно, я ещё много часов ничего не слышал. А тут ещё и заблудился, попал под пули, которые посвистывали над головой. Я старался ползти, как можно плотнее прижимаясь к земле. Когда пуль не стало слышно, встал и побежал и напоролся на какого-то командира. Тот меня расспросил, как я попал сюда. Я, конечно, с перепугу всё ему наврал: говорю, собирал ягоды у такой­то деревни и заблудился, и попал на стрельбы. Он подозвал красноармейца и велел меня вывести на дорогу к деревне, которую я назвал.

   С этого лета на меня стали смотреть как на взрослого, всё же учитель. Так же стал относиться и отец, да я и раньше в мае­июне работал в деревне наравне со взрослыми.

   В восьмом классе учились в другом помещении, теперь, вроде бы, ничего не мешало хорошо учиться, но всё равно срывы были. Иногда получал двойки по русскому языку, по остальным предметам были хорошие отметки.

   В январе 1930 г. меня опять направили работать районным инспектором по ликвидации неграмотности, на этот раз в Чёбсарский район.

   Я показал отцу удостоверение о том, что я направляюсь на месяц в Чёбсарский район инспектором по ликвидации неграмотности. Слово «инспектор» его ошеломило, ведь инспектор для крестьянина – большой начальник, с которым надо и разговаривать-­то, кланяясь. Поэтому отец захотел придать мне соответствующий вид. Надел на меня своё единственное драповое пальто с каракулевым воротником (мне как раз по самые пятки) и каракулевую шапку. Костюм же был трековый, сшитый по-деревенски.

   Я прибыл в Чёбсару. Оттуда меня направили в Братковский сельсовет, что примерно километрах в двадцати. Ехал на лошадях часа три в сильный мороз, потому изрядно замёрз. В сельсовете меня радушно встретили женщины – служащие сельсовета.

   – Мальчик, ты замёрз, иди сюда к печке. Вот так, вставай спиной к печке, она только истоплена.

  Я так и сделал. Не прошло и пяти минут, как все всполошились: чем­-то пахнет, что­-то горит. Дым шёл от моей спины. Я отскочил, снял пальто и ужаснулся: оно прогорело насквозь, дыра образовалась размером как раз с печную дверку. Женщины ойкали и качали головами. И тут зашёл мужичок:

   – Кого мне отвезти в Любомирово?

   Меня направили в Любомировскую школу. И прибыл я туда с дырой на спине.

   Этот случай испортил мне настроение, особенно угнетала мысль, как оскорбится отец.

  В мою задачу входило провести учёт всех неграмотных в сельсовете, организовать в каждой деревне группу, найти учителя для неё, провести инструктаж учителя, если он не является педагогом, составить программу занятий для каждой группы.

  Запомнилось мне школьное общежитие, в которое я был направлен жить, поразила распущенность учеников старших классов. Среди них были ребята моего возраста.

   Школа называлась Любомировской ШКМ (школа колхозной молодёжи), это была семилетка. Директором школы работал человек из «двадцатипятитысячников» (направленных в деревню коммунистов). Он носил военную зелёную гимнастёрку с накладными карманами, военный ремень, не имел даже среднего образования. Был высокомерен, школой руководил только приказами. В школе только одна учительница имела высшее образование – учительница русского языка и литературы, окончившая Ленинградский университет и добровольно пожелавшая работать в деревне. Это была довольно красивая девушка лет двадцати пяти из интеллигентной семьи, красиво одевавшаяся. Она мне жаловалась, что директор её считает самой плохой учительницей, к тому же не пролетарского происхождения. «Раз застал меня на уроке, когда я читала выдержки из рассказа Тургенева. В этот же день на педсовете сделал мне выговор за то, что я распространяю буржуазную культуру, развращаю советских детей, и предупредил, что при повторении таких случаев буду строго наказана!» Она переживала, говорила мне: «Возвратиться в Ленинград всё не решаюсь. Не отпускали меня родители на работу в деревню, а теперь приехать и заявить, что все мои мечты провалились… Стыдно оказаться малодушной». Я сказал: «А я бы уехал. Не вы виноваты в том, что руководство передано в руки дураков». И это её ободрило. Много ли нужно человеку в часы сомнения? Достаточно самой малой поддержки от самого маленького человека – и сомнения исчезли.

   Несколько слов о местечке Любомирово. Это, прежде всего, прекрасный кедровый парк на берегу маленькой речки, на которой была сделана плотина, образовавшая большой пруд. Ранее была и водяная мельница, но при мне её уже не было. Помещичий двухэтажный дом, приспособленный под школу, место уютное и красивое. Сохранился ли до сих пор этот роскошный парк?..

    В отличие от летней командировки, зимняя не принесла мне удовлетворения. Всё испортила проклятая дыра на пальто…


Продолжение следует.


Павел ЗОЛОТОВ.

117