ЗАПИСКИ ВОЛОГЖАНИНА (Продолжение. Начало в «Маяке» №№ 53, 65, 75, 85)


 Учёба и жизнь в городе

  В 1925 г. я окончил начальную школу, летами наряду со всеми работал в поле – боронил пашню, работал на сенокосе, жал рожь, дёргал лен и исполнял все другие сельхозработы. А после третьего класса даже пас деревенских овец почти всё лето. Это было совсем не легко: каждый день вставать в четыре часа утра и весь день быть одному в лесу до позднего вечера, и всё это в девять лет.

  За это отец меня направил учиться в город в пятый класс средней школы, первого из всех окружающих деревень. В то время за обучение в средней школе нужно было платить, а это нелегко столь большой семье, как наша.

  Так вместо весёлого детства для меня наступила тяжелая пора жизни. Рос я упрямым, хотя гордость и не выказывал, но в душе её всегда имел, среди деревенских мальчишек всегда был первым, старался делать всё лучше всех – бегать быстрее всех, быть сильнее всех. Одевались в деревне почти все одинаково, никто особенно не выделялся. А в городе в то время учились в средней школе дети нэпманов, дети интеллигенции и служащих, хорошо обеспеченных рабочих и более зажиточных крестьян. Все дети одевались по­городскому – красиво и чисто, у мальчиков костюмы с утюженными брючками, с начищенными ботиночками, с красивой ученической сумочкой. О девочках и говорить нечего!

  И вот, первого сентября 1925 года в пятый класс «Г» является новый ученик: волосы стрижены под машинку, пиджачок из хлопчатобумажной ткани с мятым маленьким воротничком как у рубашки при трёх пуговицах, под пиджаком рубашка – ситцевая косоворотка, штаны трековые, на ногах сапоги из рыжей самодельной кожи, на плече холщёвая сумка, в сумке одна тетрадочка и карандаш.

   Вот каким красавчиком предстал я перед всеми учениками средней школы №1 города Вологды. Ну, конечно, и внимание мне было оказано исключительное. На первой же перемене я заметил, что почти все девочки смотрели на меня, отворачивались и хихикали, а парни повзрослее старались невзначай дёрнуть за штанину так, чтобы пуговка отлетела у штанов, она же и была всего одна на них.

  Это был первый удар по моему самолюбию и гордости, прямо надо сказать, что выдержал его я неплохо, а помогло мне в этом стихотворение Некрасова «Школьник». В душе я имел: «Я им ещё докажу!»

  Сел я на заднюю парту, чтобы никто на меня не смотрел, но сорванцы-­переростки, сидевшие также на задних партах, всячески сначала издевались надо мной, а после разными хулиганскими проделками отвлекали от уроков. Отличная учёба сорвалась с первых дней.

  Первым классным руководителем была Е. П. Слугинова, учительница немецкого языка, молодая, красивая, говорила так быстро и так много незнакомых слов, что я совершенно ничего не понимал не только по­-немецки, но и по­-русски. Зато старичок математик Сергей Николаевич (фамилию не помню) с уважением относился ко мне. Он с первых занятий обратил на меня внимание, ведь, получая трудную задачку, я решал её быстрее всех. Он подзывал меня к доске и говорил: «Ну-­ка, Золотов, объясни им, как решается задачка». И я объяснял…

  Пятый класс закончил без двоек, но и больших успехов не показал. На квартире я жил у своей доброй старой тётушки Павлы Александровны, или просто – у крестной Павлы. Она сама снимала маленькую комнатушку, отделённую от соседних комнат тонкой перегородкой даже не на всю высоту комнаты, в домике, что на улице Мира (раньше называлась Сенной площадью) напротив пешеходного мостика (теперь там стоит четырехэтажная школа № 8), в квартире Крылова Александра Николаевича, занимавшегося чисткой уборных на железной дороге, он был – как тогда называли – «золотарём».

  Недалеко от их дома в январе каждый год устраивались ярмарки, они размещались на улице Мира от Каменного моста до бывшей электростанции (затем здание ДСО «Труд»). Вся площадь заставлялась ларьками, балаганами, каруселями, различными аттракционами, проходили выступления с медведями, обезьянами, попугаями, продавались различные сладости и пряности, ситцы, шапки, обувь, и все, что душа пожелает. Все кричат, зазывают с различными частушками и прибаутками.

  На ярмарке всегда было полно народа, все крестьяне окрестных уездов обязательно приезжали сюда. Для них это был большой праздник. Каждый по мере своего капитала покупал подарки жене, дочери или сыновьям, и уж обязательно было для всех привезти конфет, пряников, баранков…

  Много неудобств было для меня в жизни на квартире, но зато в тот год я не голодал, крестная Павла меня подкармливала. Каждую субботу после уроков я уходил домой в деревню, это всего двенадцать километров от города. Для десяти-одиннадцатилетнего паренька это не было лёгкой прогулкой, особенно осенью, когда сапоги с трудом вытаскиваешь из воды и грязи. А в понедельник нужно встать в четыре часа утра, поесть и направляться обратно в город.

  Первое время мать находила мне попутчиков – женщин, носивших в город молоко на продажу, но в самую дождливую и грязную пору попутчиков мне не находилось, тогда, взвалив на плечи котомку с буханкой хлеба, взяв в руки тарку или две молока (одна тарка для меня, другая для крестной), отправлялся один в темень и грязь. И так каждую неделю.

  Как я благодарен крестной! Она подкармливала меня, а ведь сама была почти нищая – много ли заработаешь плетением кружев. Спасибо крестной. Вечная ей память!

 Для полной характеристики моей учёбы в городе можно ещё добавить, что у меня не было ни одного учебника, всего одна тетрадочка для всех предметов и огрызок карандаша; сумку я выбросил с первого дня, тетрадь, согнутую и смятую, носил в кармане. И если случалось писать письменные работы, то обычно кто­-нибудь из девочек подсовывал мне листочек бумаги и плохонькую ручку с пером.

  Первую половину года в шестом классе я закончил с пятью или четырьмя двойками, так как почти забросил учёбу. Причина – хулиганьё, не давали учиться. К тому же у меня произошёл конфликт с учительницей русского языка: кто­-то из хулиганов, сидевших сзади меня, кинул чем-­то в учительницу, она и заподозрила меня в содеянном.

   – Золотов, выйди из класса!

  Я встал и сказал:

  – Это не я.

  – Выйди из класса, хулиган, пойдёшь к директору!

  Я быстро вышел из­-за парты и на ходу выкрикнул:

  – Выйду и никогда к Вам на уроки не приду, врунья и дура!

  Месяц я вообще не являлся к ней на уроки, потом это дошло до завуча и директора…Чтобы не нарушать формально дисциплину, я не убегал с её уроков, но совсем её не слушал. Так и прошли два года: что знал по русскому языку, и то забыл…

  После первого полугодия в седьмом классе, прежде чем решить, исключать ли меня из школы, вызвали отца в школу. Отец отругал меня: «Вот дубина стоеросовая, на него тратим деньги последние, а он шалопайничает! Говори, хочешь учиться или нет?! Не хочешь – не надо! Зря на тебя издержали деньги, полтора года учили дурака, а он, на те, вместо учебы шалопайничать!»

  Стоило мне сказать, что я не хочу учиться, и я больше бы не пошёл в школу. Но у меня было желание учиться, я имел мечту стать инженером, конструировать самолёты, да, кроме того, я чувствовал, что могу хорошо учиться, не будь этих проклятых хулиганов.

   И вот тогда я ответил: «Буду учиться», да и в школе про меня сказали, что мальчик может хорошо учиться. А кроме того, видимо, отцу сделали внушение, что нужно мальчику покупать учебники, тетради, карандаши… Все учебники нам были не по карману (я брал их у дочки-­хозяйки дома), но всё остальное и учебник истории отец купил на следующий же день.

   В 6 и 7 классе я жил у Крыловых­-старших в передней квартире. Семья у них была большая: хозяин – Николай Александрович – шапошник, его жена Мария Александровна, сын Иван – телеграфист, около тридцати лет, ещё сыновья Василий и Борис, дочь Зина – старше меня на год, дочь Мария – моложе меня на год. У них было три комнаты, прихожая и кухня. Я спал на полатях или на печке. Жили они в то время очень хорошо, отец с Василием шили меховые шапки, модные кепки, фуражки. Работали с пяти часов утра и до вечера, зарабатывали большие деньги, считались самыми лучшими мастерами по городу. Иван Николаевич, телеграфист­техник, получал довольно большую зарплату, Борька бездельничал, но рисовал акварелью и маслом, копии с картин делал хорошо, как настоящий художник. На стенке русской печки, выходящей в большую комнату, нарисовал копию картины Шишкина «Рожь». Получилось отлично. Иван и Василий прекрасно играли на баяне. Праздники устраивали почти на каждой неделе, все воскресения праздновались само собой, всегда гостей было полно. Обычно Василий с кем-­либо из соседей брали по большой корзине и отправлялись за покупками. Вино пили только красное – ликёры, кагор, наливки, редко – несколько бутылок шампанского. Брали всего помногу: конфет, печенья, колбас и других закусок. На праздниках сильно не напивались, больше танцевали, слушали игру братьев на баянах, рассказывали анекдоты, смеялись, пели. Вечера проходили непринуждённо и весело; вином никого не угощали, стоял в углу столик с вином и рюмками, и каждый, кто хочет выпить, подходил к столику и наливал себе рюмку. Лишь когда праздновали чей­либо день рождения, наливали всем по бокалу шампанского, произносился тост, тогда выпивали все вместе.

  Зимой, как только выпадал снег, во дворе строили большую горку. Делали её из брёвен, высота верхней площадки около шести метров. Наклонная часть делалась из досок, вначале довольно крутая, а после плавно переходила в горизонтальную, в конце делался трамплин высотой около полуметра. Заливали горку водой. Катались на больших листах фанеры по четыре-шесть человек. На трамплине так подбрасывало, что летели по воздуху три­-четыре метра, приземлялись уже «куча мала» и кувырком докатывались до забора.

  Днём горка была в распоряжении детворы, собирались школьники почти со всего квартала, но хулиганства не было. Вечером каталась взрослая молодёжь. Горка освещалась разноцветными электрическими лампами. Иногда у горки устраивался концерт: выходили два брата баяниста, пристраивались гитаристы, балалаечники, пели песни, частушки и танцевали. Всё это делалось только семьёй Крыловых и за их счёт. Вот так жили городские кустари, рабочие. В магазинах было всё, что душа пожелает, были бы деньги.

  Хозяйка ко мне относилась очень хорошо, но забот у неё в такой большой семье было предостаточно, и обо мне иногда просто забывали. Тогда сидел я на своём чёрством хлебе… Иногда выпадал для меня счастливый случай: Василий играл на свадьбах и праздниках за деньги, а меня приглашал, чтобы я нёс баян туда и обратно, за что давал мне пятьдесят копеек. Этого хватало на всю неделю – я покупал свежие булочки, пил в школе сладкий чай с пряниками, но – увы! – такое бывало редко.

  Аттестата за седьмой класс мне не выдали, дали переэкзаменовку на осень. Но летом в деревне есть ли время для занятий? Осенью экзамена я не сдал и был оставлен на второй год. Получил надлежащею проборку от отца и стал учиться второй год в седьмом классе. На этот раз решил серьёзно учиться. И товарищи подобрались у меня хорошие – Саша Лапшин и другие. Уроки слушали внимательно, домашние задания выполняли систематически, дома занимались изготовлением самодельных фотоаппаратов и телескопов из очков и фанеры, учились фотографировать. Но запущенность в русском языке сказывалась, еле­-еле тянул на тройку, остальные предметы шли благополучно… Седьмой класс окончил без двоек. И меня, самого слабого ученика по русскому языку, послали учить грамоте красноармейцев, в лагеря на Кущубе.


Продолжение следует.


Павел ЗОЛОТОВ.

117