ЗАПИСКИ ВОЛОГЖАНИНА (Продолжение)


Деревенские дети

   Всего больше поражает меня сравнение в воспитании деревенских детей того времени с воспитанием городских детей в настоящее время. Поражает обратно пропорциональный результат воспитания затраченным усилиям. Теперь до года мать воспитывает одного, максимум двух детей, всё свое время отдавая их воспитанию. Большинство матерей до годовалого возраста ребенка не работают на производстве. Дальше специально подготовленные воспитатели следят и воспитывают его в яслях, в детсадах, в хорошо оборудованных помещениях с набором всевозможных игрушек; всё делается по научным методам со строгим контролем со стороны гороно, здравотдела, общественных организаций и т. д. Кроме того, матери заняты на работе всего восемь часов в день и есть два нерабочих дня. После – школа с учителями, классными воспитателями, пионерской организацией, комсомолом и проч. И все равно – полно шалопаев без души и совести, страшных лодырей, хулиганов, воров.

   В деревне моего времени ребенком считалось дитя до трёх лет, а дальше уже помощник матери, старшего брата или сестры. Ему поручалось или качать зыбку с младшим братишкой или сестренкой; или просто следить, если малыш сидит на одеяле на лугу, чтобы не сползал с одеяла, пока старший брат играет в чижика, в лапту или пошел поливать огурцы. В пять лет это уже вполне ответственная личность, на его ответственность оставлялись младшие дети, если поблизости оставалась хотя бы больная старушка, имеющая возможность изредка взглянуть на малышей. В шесть-­семь лет это уже работник по дому со всеми вытекающими обязанностями. Он отвечал за всех детей младше его. Если взрослые были на полевых работах, обязан был принести воды с реки, поставить самовар и вскипятить его ко времени, полить в огороде, наносить воды для скота, принести дров для печки и многое другое. В восемь лет уже полевой работник: обязан ходить на сенокос, вставая в четыре часа ночи, боронить, жать и все что нужно делать в сельском хозяйстве и что посильно для его возраста. Но самое интересное то, что в больших семьях дети с двух лет воспитывались в среде детей ненамного старше их самих и очень мало находились времени среди родителей или других взрослых воспитателей. Таким образом, дети воспитывались в кругу детей без присутствия или при очень малом присутствии взрослых. Не будь вредного влияния со стороны взрослых хулиганистых парней, все дети были бы честными, трудолюбивыми людьми.

  Как проводили время дети? Помимо работ, выполняемых по дому, всё остальное время играли, причём играли так, что никогда не хватало времени вдосталь наиграться. Игры ребят: лапта, чижик, «гонять попа», борьба, и лишь, когда очень устанут, брались за городки. Никто никого не учил правилам игры, никогда ни в одной игре не присутствовали взрослые и тем более не вмешивались, правила игры выполнялись неукоснительно. Дети в играх познавали друг друга, уважали тех, кто честно играл, кто не был жесток. Вокруг таких ребят группировались большинство других ребят, особенно помоложе годом или двумя. Это и являлось воспитанием для нечестных и грубых, они сразу чувствовали отчуждённость товарищей. Играли все возрасты от трёхлетних до женитьбы. Правда, у каждой возрастной группы был свой набор игр и своё время игры. Играли в перечисленные игры летом. Зимой дошкольники много катались на ледянках, на санках, делали снежные дома, туннели, крепости и др. Школьникам оставался только вечер, чтобы покататься на лыжах или санках, кроме того, нужно наносить сена скоту из сараев, дров для печки, воды с реки и пруда. Времени для игр оставалось очень мало.

   Я помню время, когда мы были подростками, работали на сенокосе вместе с взрослыми, вставали в четыре часа утра на покос, работали до девяти часов вечера, утомлялись так, что только стоит прилечь на сено, как тут же засыпали. И несмотря ни на что, вечером, закусив по­-быстрому, выходили «гонять попа». Это такая игра: ставили городок на торец метрах в двадцати от линии боя. Один был водящий, в его обязанность входило ставить городок на том месте, где он остановился после очередного удара битой играющего. Бывает так, что городок угоняют за два километра от старта, и если все играющие пробили, их палки-­биты оказались за «попом», тогда водящий хватает «попа» и бежит к стартовой линии. Его задача поставить «попа» на место до того, когда хотя бы один игрок оказался сзади его. Так как играющие должны бежать большее расстояние, чем водящий, то каждый старался не оказаться последним, вот и бегут, отдавая все силы. Спорт отличный. Так вот и играли до одиннадцати часов ночи, а в четыре опять вставать на покос.

    Из моих наблюдений я установил, что все дети, которые с увлечением и полной отдачей всех сил любили и всегда играли в эти игры, выросли коренастыми, широкоплечими, сильными парнями среднего или даже ниже среднего роста. А те, которые не очень любили такие игры и редко в них играли, были более высокого роста, узкоплечие, но много физически слабее первых. Причем, это наблюдалось даже среди родных братьев. Потому высказываю гипотезу. Акселерация – это физическая недогрузка детей в раннем возрасте (до двенадцати лет). Большой рост – это не ускоренное развитие, а наоборот – физическое недоразвитие.

   Вывод: дети, воспитывающиеся в кругу детей близкого возраста почти без участия взрослых или очень ограниченного участия взрослых, вырастали честными, трудолюбивыми, здоровыми людьми. Самое важное – оберегать их от влияния взрослых распущенных парней. Там, где не мог организоваться детский коллектив, например, из-­за отсутствия нужного количества детей, при излишнем влиянии взрослых, и особенно хулиганствующих подростков, наблюдались вывихи в воспитании. В многодетных деревенских семьях бездушных жестоких хулиганов и воров почти не было, не было лодырей в настоящем понимании. Хулиганство было – это драки между группами парней из различных групп деревень по праздникам, но это, скорее, дань традициям и ложное понимание верности и героизма. Сделаем сравнение. Раньше дети воспитывали детей – результат отличный. Теперь от рождения до совершеннолетия дети воспитываются взрослыми, специально подготовленными людьми с высшим и средним образованием и множеством общественных организаций, а результат часто ниже среднего. Очень много
получается брака: бездушные хулиганы, лодыри, воры.

     Почему же? Не потому ли, что у детей отняли самостоятельность?

 

Моё детство

    Пришла пора рассказать и о себе. Итак, я родился 17 декабря, по старому стилю, 1914 года. Какое впечатление произвёл на меня новый мир в первые часы или сутки и что при этом я думал, прошу извинить – запамятовал, и никак не могу вспомнить, а вот когда меня выносили в одеяле на повить и посадили напротив ворот – запомнил. Как сейчас помню, что не весь настил был сделан, как холодный ветер дул мне в лицо. Сколько мне тогда было? Так как это было, по­-видимому, весной, а я родился в декабре и сидел уже самостоятельно, то можно предположить, что это было в апреле 1916 года и мне было около полутора лет. Очень хорошо помню, как меня отучали есть разными ложками каждое блюдо. Я очень любил жареную картошку, за обедом стоял в переднем углу под иконами, а это значит, что я был ростом не более 70 см. Поели суп, приносили жареную картошку, а ложку чистую мне не давали. Я стоял, надувшись, молча наблюдая, как быстро убывала картошка. А когда картошки почти не оставалось, тогда я отчаянно ревел, мгновенно «юрк» под стол и бежал на печку, где долго не мог успокоиться от нанесённой мне обиды. Почему я был таким, и сам не пойму, тогда мне было около трёх лет. Хорошо помню, как отец приносил нам игрушки из города, а иногда даже крупные яблоки, которые своими размерами поражали нас. Это было не позднее 1917 года, мне было не более трёх лет. Хорошо помню, как в гражданскую войну, когда воевали против англичан на Северном фронте, в нашей деревне разместилась какая­-то кавалерийская часть. Это было зимой, в каждой избе размещалось по шесть­-восемь человек. Подростки упрашивали красноармейцев дать им выстрелить разок из винтовки, некоторые красноармейцы не терялись и просили буханку хлеба за выстрел. И в деревне открылась стрельба, командиры ругались, спрашивали, кто стрелял; а стрельба то там, то в другом месте продолжалась, многие подростки наменяли по целой шапке боевых патронов. Хлеб, сало, молоко крали у своих матерей. В углу у двери стояли шашки, винтовки. Мне захотелось потрогать и получше изучить такое красивое оружие; стал я тянуть на себя шашку, а тут вся куча и полетела на пол, на меня. Я испугался и заревел. Красноармейцы в это время сидели за столом и ужинали, несколько человек вышли из­-за стола и стали уставлять уроненное и успокаивать меня, а чтобы я не плакал, подарили мне три боевых патрона. Вот это была радость!

   Так как я был третьим сыном в семье, то мне ещё повезло в отношении ранних детских забот о нянчении младших братьев и сестёр. В этом отношении больше всех досталось старшему Николаю, ему пришлось нянчиться со мной, Соней и Витей, а мне только с Мишей, но и эту функцию я перепоручал сестре Соне. Все остальные заботы по дому меня не утруждали, так что большинство времени мне оставалось для игр.

   На раннее детство я не обижаюсь, оно было радостным и счастливым. Пошел в школу на седьмом году, учился легко, особенно по арифметике. В школе вел себя хорошо, хулиганство презирал, уважал всех учителей. Любил учительницу Серафиму Акиндиновну Городецкую за ее всегда мягкий и добродушный голос, она не умела сердиться. Один год в школе работал молодой учитель Поздеев Фёдор Фёдорович, он оставил во мне неизгладимое впечатление из-­за оригинального способа обучения. Программы он не придерживался. Я у него учился в третьем классе, и он нам преподавал астрономию, устройство Солнечной системы, объяснял причины смены дня и ночи, времён года, фазы луны. Все это объяснял на модели Солнечной системы. Как я усвоил тогда это, так эти понятия у меня и сохранились до сих пор; мне астрономию в других учебных заведениях изучать не пришлось. Фёдор Фёдорович организовал при школе агрономический кружок, куда охотно ходили мужики из ближних деревень, организовал драмкружок, в котором занимались взрослые парни и девушки, ставили в школе короткие водевили. И много другого делал этот девятнадцатилетний парень, везде пользовался большим уважением. Это был первый и, пожалуй, последний проводник культуры у нас в деревне. Слухи по­шли, что он влюбился в Серафиму Акиндиновну, а она в него, потому и покинул нашу школу (Серафима Акиндиновна была замужняя).

  В четвертом классе я оказался единственным мальчишкой из нашей деревни, посещавшим школу. В то время дурацкая традиция, существовавшая среди взрослых парней – враждовать и по праздникам драться деревня на деревню – стала распространяться и среди учеников начальной школы. А так как наши взрослые враждовали с надеевскими парнями, то и ученики из Надеева, а их было человек двенадцать, старались драться со мной. Как видите, соотношение не в мою пользу. В школе не дрались, но как только шли домой, а дороги наши на трехстах метрах были общие, на развилке дорог они и поджидали меня. Особенно ехиден был Соколов Мишка, сын единственного кулака в нашей округе. Он был постарше меня на год, но ростом и силой был слабее меня, поэтому всегда старался или цапаться, или так больно щипал за голое тело, что всегда оставлял синяки. Остальные этого не делали. Когда я его изучил, то старался первым напасть на Соколова, подмять его под себя, его голову придавить коленом к снегу и уж по мере сил отбиваться от остальных. Когда уж очень сильно обижать начинали, тогда за меня вступались стоявшие до этого в стороне мои друзья, тоже надеевские парни Серёжка Морозов и Смелков Вася. Они были постарше меня года на два, были большого роста, коренастые и сильные. Они как котят раскидывали всех нападающих на меня, самым задирам давали по два-­три пинка, и тогда драка прекращалась.

   Помню первую елку в Народном доме в селе Мироносица. Это было в 1922 или в 1923 году, в Новый год. Ёлка была хорошо наряжена, всем ученикам были выданы подарки в ситцевых мешочках, на которых было напечатано краской «Детям от В. И. Ленина». В подарках были пряники, конфеты, яблоки, печенье и др. общим весом до полкило. Это было очень важно: кончилась только что самая большая голодовка, когда­-либо существовавшая в России. Правда, у нас на севере она так остро не ощущалась: немного недоедали, примешивали к хлебу отрубей, но с голоду никто не умирал, даже не болел. Мы, дети, немного чувствовали недоедание, потому украдкой перетаскали и почти полностью съели весь жмых из подсолнечных семян, ранее заготовленный для скота. Причем этим жмыхом еще подкармливались и наши товарищи из соседних домов.

   Народный дом в селе Мироносица был построен или перед Первой мировой войной, или сразу после революции. Это было довольно красивое деревянное здание на кирпичном фундаменте с большими венецианскими окнами, с красиво оформленными крыльцами и входами, крытое железом и красиво окрашенное. В нем имелся зрительный зал на 100-­200 мест со сценою, библиотека, комнаты для кружковой работы, молочная лаборатория и др. В двадцатые годы Народный дом довольно активно работал, осенью и зимой каждое воскресенье ставились самодеятельным драмкружком водевили, пьесы, выступал хор, устраивались танцы, зал всегда был переполнен зрителями. В нем собиралась молодежь со всех близлежащих деревень. Это был довольно крупный культурный центр на селе. К тридцатому году вся культурная работа в нем фактически прекратилась, перестали существовать драмкружок, хор и другие культмероприятия. Стали по праздникам гулянья-­вечеринки молодежи, которые, как правило, кончались пьяным разгулом и драками.

(Продолжение следует).

Павел ЗОЛОТОВ.


117