Записки вологжанина


  Продолжение. Начало в «Маяке» № 53 от 11.07.2015 года. Продолжаем публикацию воспоминаний уроженца Вологодского района (д. Щекино, Турундаевской волости) Павла Васильевича Золотова, написанных в 70–х годах прошлого века. 

* * *

Крестьянское лето

   Зима для крестьянина это некоторый отдых. Разнообразный нетяжелый труд, праздники, перерывы в труде, всё это благоприятно действовало на настроение крестьян. Даже лошади и те получали отдых во время бездорожья.

   Но вот снег сошел, реки сбросили лёд и более мирно шумят в своих берегах, почва растаяла, поверхностные воды – которые стекли в низины, которые провалились под почву. Начинается первая летняя страда – пашня и сев. Здесь больше всех достаётся лошадям. Нелегко и пахарю. На поле во время пахоты сплошное ругательство, матерщина. Особенно отличаются молодые мужики и парни…

     Сев продолжается около месяца, очень напряжённые первые десять дней: посев ранних зерновых, дальше темпы снижаются.

  10 июля – Петров день, праздник. С этого дня начинается самая страда – сенокос, это и самая тяжелая работа и самая праздничная, весёлая. На сенокос одеваются во всё чистое, красивое, как солдаты надевали чистое бельё перед жарким боем. Девушки надевали белые батистовые кофточки с кружевными воротничками, чёрные отглаженные юбки и яркие косынки на головы, женщины более скромно, но так же старались в белое, легкое. Парни в ситцевых рубахах и чёрных штанах (трековых или из «чёртовой кожи»).

   Все луга в нашей деревне были общими, делили их тут же на сенокосе. Каждую лужайку на всех. Вначале на четыре части (по десять душ в каждой): бросали жребий, кому какая часть достанется. После в каждой части ещё на две или три части и опять бросали жребий, так до самого последнего раздела. Дележом занимались два человека, наиболее смышлёные, остальные в это время отдыхали. Делёж лужайки занимал не более десяти минут. Как только раздел был закончен, все одновременно начинали косить. И тут начиналось негласное соревнование, косили – не ленились. Если в семье старик или старуха были единственными работниками, то им всегда помогали.

   Работали в сенокос с трёх–четырёх часов утра до десяти вечера. Косили с трех до десяти часов утра. Завтракали на покосе, обычно женщины успевали истопить печку и напечь пироги. Причём в сенокос питались хорошо, пекли рогульки с творогом на русском масле, то же с крупой, с яйцами, со сметаной. А когда в городе продавалась белая мука, то пекли белые пироги с различными начинками.

   Женщины приносили завтрак к восьми часам, завтракали все в одно время. Во время малых передышек; обычно все собирались в одно место, располагались лёжа кругом. Мужики обсуждали урожай, разыгрывали друг друга по мелочам, женщины – свой круг вопросов, а парни крутились возле девок и постоянно над чем–то смеялись. Когда косили возле речки, то не упускали возможности искупать всех девушек и молодых женщин во всей одежде в реке. Стоял визг, смех, крик. А устатка – как не бывало.

   В десять часов быстро пили чай, а пили его очень много, ибо поту испарилось не один литр, и бежали ворошить сено, растрясенное стариками или детьми, остающимися дома, из вчерашних недосушенных копен.

   И так целый день – всё бегом и бегом. С пяти часов все подсохшее сено сгребают в копны и на лошадях подвозят к своим сараям в деревне, так надёжнее досушивать его. Сено так сушили, чтобы ни одна капля дождя не могла попасть на подсушенное сено. Поэтому иногда по два–три раза сгребали его в копны, и как только пройдёт дождь и чуть подсохнет луг, опять копны растрясают, ворошат и досушивают. Сено было ароматное и зелёное. А сколько труда оно стоило, знали только участники этой кампании.

  В сенокосе участвовали все, кто мог что–нибудь делать. Мальчики с семи лет ходили на косьбу, первый год валки растрясали, на второй год уже начинали косить. Ох, как не хотелось утром вставать в три– четыре часа! Как хотелось поспать хотя бы часик, матери будят по два–три раза. На обязанности старушек, девочек до десятилетнего возраста и мальчиков до семи лет входило нянчиться с малолетними детьми, кипятить самовары по сигналу какой–либо старушки и растрясать копны у своих сараев, а кроме того ещё полить огурцы, принести воды с реки и много ещё наказов. Как правило, ребята что–нибудь да забывали. Кроме всего перечисленного нужно же поиграть в чижика или лапту, или в городки; поэтому частенько второпях забывали налить воду в самовар, а угли разжигали. В результате самовар распаивался. Родители оставались без чаю, довольствовались квасом.

  Был у наших мужиков ещё такой обычай. Если погода начинала портиться, небо закрывалось сплошной облачностью, мужики начинали сходиться кучками по три–четыре человека: что–то быстро поговорят и подзывают молодого парня, который любит на лошади кататься. Потом садятся в круг, подзывают Дмитрия Ермолаевича Воробьева. Все знают – это значит, что мужики решили «погоду настраивать». Продают Воробьеву самый захудалый луг с белоусом за четверть (это около трех литров), а чтобы жены не догадывались, немного ещё покосят…

   Интересный был человек – Воробьев Д. Е. Это был талантливейший мастер колёсных дел, он делал всевозможные колёса для телег, для ломовых дрог, для пролёток и карет. Причём так делал, что они никогда не рассыхались, поэтому они были самые долговечные. Слава о нём распространилась по многим уездам губернии. Кроме колес он делал дровни, пошевни, сани всех типов, шкафы, горки, рамы оконные и многое другое. Причем, что бы он ни делал, качество было отменное – высшего сорта. Работал он быстро и много. В большинстве случаев даже спал в мастерской. Соснёт часа три–четыре и опять за работу. Но был скуповат. За дореволюционные годы и первые годы революции он заработал целые мешки денег и почти их не тратил кроме как на материалы. Из родственников никто не знал, сколько у него было денег, он никому не доверял своих денег. И вдруг – полный крах, все старые деньги стали недействительными. Многолетний изнуряющий труд большого мастера пропал даром. Как он выдержал такой удар, уму непостижимо. Говорят, что сидел трое суток в мастерской, не сходя с заготовленной ступицы колеса. Мы его знали таким же азартным тружеником, каким был и раньше. Так же, как и прежде, работал в своей мастерской по 16–18 часов в сутки.

   Покупал он никому не нужный луг только по своей скупости: всё же на ягнёнка можно накосить. Кроме того, он так умел настраивать свои косы, что и белоус легко скашивался. Мастер был во всём.

  Мужики «настраивали погоду», пели, спорили, а иногда даже дрались. В последние годы перед колхозами и в колхозное время женщины назло мужикам сами стали делать складчины и тоже «настраивать погоду».

   Сенокос длился около месяца. Сначала в своих полях косили, после на Рогачёве – это нашей деревни покосы под самой деревней Будрино. Каким путём и когда они стали нашими, я не знаю, хотя от нашей деревни они находились в трёх километрах. Там все покосы были разделены «на постоянно», каждая полоса закреплялась тычками. Туда уходили рано утром, стараясь всех раньше начать косить, и работали до последних сил. Работали там семьями обособлено, в общие кучи не собирались, поэтому там сенокос проходил скучно, и это особенно не нравилось молодёжи. Хорошо, что он длился всего три–четыре дня.

   Позднее всего косили на пожнях. Туда ездили преимущественно мужчины. Правда, если в доме был только один мужчина, то или брал с собой взрослую дочь, или объединялся с другим семейством. Уезжали туда на пять–шесть дней, жили в шалашах, сделанных из ивовых прутьев (каркас) и тут же скошенной травы. Шалаши получались отменные, не пропускали комаров, не промокали при любом дожде.

   Самая плохая пожня была – Поташево, в двух километрах от кирпичного завода. Я помню одну такую косовицу. Это было или в 1928 или в 1929 году. Приехали туда числа 15 августа, сделали шалаш, сварили кашу, поужинали и легли спать. Нас было четверо – отец, старший брат Николай 17–18 лет, брат Митя 16–17 лет, и я – 14–15 лет. Утром чуть свет начали косить, и тут часов с десяти пошёл дождь. Пообедали, немного отдохнули, и опять начали косить, выкосили много. Так косили три дня, и всё время дождь. Осока не сохнет. И вот 18 августа примерно с десяти часов утра установилась прекрасная солнечная погода, осока быстро сохнет. За день мы сгребли все в валки, дважды всё прошевелили, скопнили и сметали в стога. Наметали пять стогов. С одиннадцати часов дня до девяти вечера мы не на одну минуту не прекращали работу, ели на ходу. Если вспомнить, что были мы на том самом кочкарнике, который я ранее описал, то можно себе представить, как это давалось. Всю подноску копен к стогам выполнили мы с братом Митей, а подноска не близкая, да по таким–то кочкам. Особенно тяжко сзади идущему: ничего под ногами не видно и тебя мотает как пьяного. Отец стоял на стогу, ибо требуется не малый опыт правильно уложить осоку в стог: она расползается, как намыленная. Старший брат подавал ему осоку, а нам оставалось только носить. К концу дня я еле стоял на ногах. Досталось и Мите, он больше ходил задним. Кончили работу, наскоро закусили, отец спрашивает:

   – Ну как? Пойдём домой или переночуем и завтра утром отправимся?

  А завтра был в деревне наш деревенский праздник Спасов день – 19 августа. Николай, которого больше всего интересовал праздник, да и устал он меньше, не задумываясь, сказал:

   – Конечно, пойдём сейчас.

  Митя, который никогда никому не возражал:

  – Пойдем так пойдём…

  Что оставалось мне? Сказать, что я не могу, устал – показать свою слабость, не позволяла моя гордость.

  – Пойдёмте.

   А самому даже страшно – идти нужно было двадцать километров.

  Отец был высокого роста, ходил крупным размашистым шагом, я шёл в припрыжку, чтобы не отстать от старших. Сначала было очень тяжело, потом поразошёлся и бежал уже веселее. Когда прошли половину, ноги стали подкашиваться – вот–вот упаду. Остальные идут, даже не оглядываются. Меня взяла злость – вот упаду и останусь тут, пусть потом хватятся и ищут. Но к этому времени стало светать, подходили уже к знакомым местам, и силы стало прибавляться. А когда перешли Торзанку, поднялись на гору, тут я мог уже бегом бежать. Стыдно стало за свою слабость.

  Пришли домой около трёх часов утра. Я выпил молока, лёг спать на свежее сено и проспал до пяти часов вечера. Ноги были как деревянные, два дня еще еле–еле передвигался.

  Ещё не окончен сенокос, уже начиналось жнитво. Мужики ещё косили на пожнях, а женщины уже жали рожь. Это самая неприятная работа из всех сельхозработ. Приучали нас жать с семи–восьми лет. Жали всё серпами, нужно работать всё время в согнутом состоянии. Спина уже начинает болеть, а ещё не нажато и одного снопа. Пытались ползать на коленках, но увидит мать – ругается, мол, штаны рвёте, не напастись на вас окаянных. Женщины нажинали в день по десять суслонов (в суслоне 18 снопов), мы не нажинали и по одному суслону.

  Мужики редко жали, так как сразу же после пожен начинался сев озимых. Рожь выжинали на Спасов день, тут же начинали жать ячмень, после косили горох, и последним косили овёс, копали картошку и на этом полевые работы заканчивались.

  Правда, я пропустил теребление льна, которое начиналось раньше жнитва ржи. В конце сентября начиналось молочение и длилось оно до конца октября. Снопы свозили к гумнам, складывали в большие скирды, часть сразу сажали на овин, сушили ночь, а на утро молотили.

  Гумно это площадка земли размером примерно 8 х 25 метров со срезанным растительным слоем до суглинка. Гумно имело выпуклое поперечное сечение со стоками по краям площадки, гладкую плотную поверхность, хорошо зачищенную от растительности и пыли. На гумне укладывались высушенные на овине снопы плотными рядами, сноп к снопу. Всего укладывалось два ряда снопов колосом друг к другу, головами снопы располагались наружу. Размер гумна рассчитывался так, чтобы все высушенные снопы на овине размещались за два раза, как говорили «за два посада». На молочение собиралось обычно шесть человек, т.е. молотили в шесть молотил. Это был тяжелый и красивый труд. Строй молотильщиков был такой – двое передних пятились задом, двое задних напротив первых и по бокам, между парами по одному человеку. Все ударяли молотилами по одному и тому же снопу, но ни одного спаренного или строенного удара не было. Кроме того, интервал между соседними последовательными ударами выдерживался с поразительной точностью. Темп ударов каждого составлял 60–70 ударов в минуту, а всего ударов 360–420 в минуту, т.е. шесть–семь ударов в секунду. Это была настоящая музыка: та–та–ра, та–та–ра… Разница в звуках получалась из–за разной силы удара и места, по которому произведён удар. Молочение не было изнурительным трудом, непрерывно молотили не более десяти минут. После перерыв пять минут и т.д. Всего молотили овин часа два–три. Мы, подростки и малыши, любили ходить с отцами сушить овин, где обычно пекли в толстом слое золы в костре свежую картошку. Она была очень вкусной. Молотить взрослым приходилось почти каждый день, так как объединялись по две–три семьи, да и овины были тоже на две–три семьи. Только дождь прерывал ритм, иногда дней на пять. При дожде или на мокром гумне молотить нельзя. У более зажиточных мужиков были крытые гумна, назывались они гуменниками. У нас в деревне было только два гуменника. После окончания молочения летний цикл работ заканчивался.

Павел ЗОЛОТОВ

 

(Продолжение следует).

 

117