ЗВОНКОЕ УТРО


 Кто рано встает, тому Бог подаёт.

Пословица


   Пять часов утра. Бабушка Фаина бесшумно замешивает тесто для рогулек, сидя перед окном на кухне.

   Бессвязное бормотание с сонной хрипотцой послышалось из­-за шкафа, где на старинной, спроворенной еще прадедом без единого гвоздя кровати, безмятежно раскинувшись всю ночь, спал Никита.

   – Знаешь, бабушка… ты не знаешь… – Озабоченный вздох, поворот на другой бок. Знакомое поскрипывание кровати. – Будешь меня ругать…

    – Хватит вертеться. Беги скорее в тавулет да и спи с Богом на здоровье, сколь хошь…

   Никита не отозвался и мерно засопел. Минут через пять снова послышались вздохи и бормотание.

    – Думаешь легко… не знаешь, бабушка… признаться-­то… Знаешь, бабушка, как люблю… Не знаешь…

   Фаина понимает: какие­-то тревожные детские сны уносят Никиту в неведомые дебри, дали. Никем и никогда еще не разгаданные сны.

   – Ты это во снах, али проснулся? – не ожидая ответа, внятно вкрадчиво­-осторожно спрашивает бабушка. – Шестой час еще только…

  – Конечно, проснулся! – к удивлению Фаины бодро подал голос Никита. – Ты только стукнула доской, я сразу и догадался: сегодня точно любимые рогульки испечешь. Представь, даже запах масляный почувствовал, слюнки потекли.

  – Вот тебе на! Я осторожничала, осторожничала, боялась разбудить, потревожить… Тесто мяла, на колобки для сочней разделила… Доской, видишь ли, брякнула случайно… Гляди, какой ты у нас чуткий… Наверняка слышал, как дракон ночью прогрохотал над деревней…

  – Ну, хватит бабушка подшучивать. Как с маленьким. Сразу уж и обиделась. – Никита, потягиваясь и позевывая, подошел к окну.

  – Смотри, бабушка, смотри… Белка! – оба замерли, чтобы не вспугнуть зверька, наблюдая. Бабушка из кухонного окна, а Никита – из горницы.

    По длинной из жердей изгороди у соседнего дома, что напротив через дорогу, никого не опасаясь, не оглядываясь, бежала, будто текла большая капля ртути, деловитая белка. Прыгнула на старый тополь, молниеносно по стволу вверх сиганула и скрылась в густой зелени кроны.

   Не успели удивленные внезапным появлением белки случайные зрители перемолвиться, как она, справив какое­-то утреннее срочное дело за полминуты, будто пролилась вниз по стволу, канула в траву и где­-то затаилась. Напрасно с терпеливым напряжением всматривался Никита в каждый сантиметр около основания тополя, белка нигде не мелькнула, не шелохнула травы. Но ведь где­-то тут она! Никита босиком бросился вниз по лестнице, выскочил за ворота, пробежал шагов пять по обжигающей белесой росе и замер пораженный.

   Раскидистая старая черемуха – любимица, «подруга» бабушки лежала врастяг по всему двору, поразив непредполагаемой доселе длиной.

   В ту же секунду Никита взлетел вверх по лестнице, огласив дом отчаянным криком:

   – Бабушка, беги быстрее… Твоя черемуха рухнула!

   – Я тебе что и говорю, – совершенно равнодушно, ничуть не дрогнув и не удивившись, не повернув даже головы, отвечает Фаина. – А ты – «хватит шутить­-то»… Видела уж, еле слезы сдержала… Сам… Еще подростком посадил. Рассказывал… Жаль до невозможности. Кажинную­-то весну вся белым-­бела, всю деревню радовала, веселила. Мне приветы посылала.

   Фаина неотрывно продолжала свое занятие, а Никита поспешил осматривать поверженную черемуху, которая будто споткнулась и растянулась по двору, уронив пышную кудрявую шевелюру, достигая верхушкой проезжую часть дороги за канавой.

   Какой­-то дикой силой ствол у корней развернут штопором вокруг оси, надорвана кора. Размочаленный древесный жгут белеет обнаженным человеческим сухожилием, точь­в­точь как на пособии в кабинете анатомии. Из земли торчат три обрубка корней. Остальные сокрыты где­-то под заметно приподнятым, но неразорванным дерном.

   Никита раз за разом обходил место происшествия, впиваясь глазами в раны и трепеща сердцем от жалости, пока леденящая роса не схватила легкое полуобнаженное тельце мальчика от пяток до ушей, продернув неуемной трясучкой, которая пружинным прыжком подкинула на крыльцо.

   Крыша – домиком над крыльцом – только для виду или для красоты, могла спасти только от моросящего дождя. Доски на полу тысячекратно иссечены, исхлестаны, промыты добела косыми дождями. Прокалены жаркими солнцепеками. К обеду здесь будет уютно: одновременно припекает солнышко и освежает дуновение ветерка. Сядь тут на порожек или на боковую шаткую скамеечку и читай, как в раю.

   В шестом часу утра июня месяца прыжок из росных трав не спас Никиту от жгучего озноба. Он обхватил себя руками, втянул голову в плечи и дрожал, прискакивая: не мог он оторваться и скоро покинуть поверженную черемуху.

  Случайный взгляд наткнулся на небесное зарево, разгорающееся по самому краю горизонта. Узкая краюха непомерно огромного солнца показалась, только­-только начала выкатываться, широко разливая багровые горячие живительные струи на притихшую в ожидании, уже освещенную ранним ровным светом природу.

   Никите сразу же вспомнилась кипящая тысячеградусная лавина, которую видел на экскурсии на металлургическом комбинате. Ведь это наша череповецкая сталь растекается между верхушек елок в дальнем болоте, заполняет жаром откос поля, отодвигая клубящиеся туманы. Скорее поведать об этом бабушке! Она ведь не знает! Она знает все на свете, но это знает только он!

   Никита несется вверх по высокой лестнице, врывается в горницу с ликующим криком:

  – Бабушка, заря как сталь! Раскаленная сталь пролилась из ковша! Как жаль, что мама уехала и не увидит. Посмотри быстрее в боковое окно! Бабушка, ну взгляни!

  – Румяной зарею покрылся восток… – декламирует бабушка и смеется. – Милый, я больше шестидесяти лет любуюсь такими разливами стали… А ты, если хочешь чаще любоваться, вставай пораньше, как сегодня. Узнаешь еще и не такое. Эх ты, звоночек мой, всласть с тобой наговоримся, а то я все одна. Бывает, забудусь да сама с собой норовлю спорить… – Помешкав, продолжает наставительно: – Кто рано встает, тому Бог подает. Так говорит пословица. Верно – по жизни проверено не раз.

  – Что подает, рогульки, что ли? – смеется Никита.

  – Рогульки… это и мне под силу, это и я могу. Рогульки – малость, еда, прихоть, удовольствие, блажь, потачка аппетиту – и все… А Бог подает милость, милосердие, помощь, подсказку, будто руку протягивает, держись, мол, за меня, я не предам, только крепче держись, что есть сил. Бог подает надежду, помощь всякому слабому, неуверенному, немощному, чтобы он без всяких охов и стонов соскакивал с теплой постели, смело, не ленясь, брал бы быка за рога, не откладывая на потом. Вставай пораньше, берись смелее за трудное, о чем мечтаешь, делай на совесть – и все обретешь. Все будет у тебя в свое время – и семья, и работа, и деньги. Начинай с любви. И к людям, и к труду. Люби, прощай, жертвуй. Молодяшка нонче в это не вдумывается, не запоминает, думает по­-своему. В одно ухо влетает, в другое вылетает. Дай им сразу! Всё! Да послаще! Вот и приходится иным папашам браться за ремешок. Ты еще не пробовал… Папки-­то нет. Ударился он у вас за длинным рублем да и концы в воду.

   – А вдруг на «Мерседесе» прикатит! Вот радость будет!

   – Знаем… Бог с ним. Не надо ни «Мерседесов», ни таковских пап…

   Бабушка Фаина вдруг преобразилась, засуетилась, зачем­-то лихорадочно смахнула с доски муку, скалка полетела под лавку. Кряхтя, со словами «к лешему, к водяному», неловко потянулась за скалкой, зацепилась фартуком за доску… Никита проворно опередил бабушку, нырнул в угол, подал скалку. И на нее взглянул пристальным, долгим взглядом, загадочно-­хитровато и с тайным значением совершенно неожиданно для нее проговорил:

   – Бабушка, ведь ты сказала… ругательные слова.

   – Ну, прости, милый… Случайно выскочило… Грешна.

   Бабушка успокоилась и с еще большим запалом продолжила свое занятие.

   – А можно я тебе тайну открою?.. Свою… Нехорошую… Если, конечно, ты никому не скажешь. Никому.

   Фаина замерла, готовая впасть в панику. В беспокойной головушке вихрем пронеслись ужасные предположения: неужели курит? А может, нюхает! Украл у товарища копилку! Бросил камень в окно автобуса! Пил пиво!..

   Все самые возможные для тре­тьеклассника ужасные прегрешения, которые могла вспомнить наивная деревенская головушка, промелькнули вдруг… Вслух не произнесла, но про себя уже кляла это городское скопище, где никто никого не любит, эту помойку, где рулят мошенники, где девицы потеряли стыд.

   – Бабушка, я не шучу, поклянись, что никому не расскажешь.

   – Да обещаю… Говори скорее, что стряслось­-то?

    Никита побежал в горницу. Принес и раскрыл дневник.

    У Фаины отлегло от сердца. Смотрит: мелькают оценки за четверти, годовые. Все «четыре» и «пять».

   – Так в чем дело-­то, не пойму? Эка беда! И не надо сплошных пятаков! Круглых отличников теперь, говорят, не любят, а то и тумаков накладут полную сумку…

    Никита показывает пальцем: «поведение – 4».

    – За что? – суматошно вырвалось у Фаины.

    – За нецензурные слова. – Никита отшатнулся назад, подальше от бабушки со скалкой.

    – Как это! Откуда взялось? – в панике восклицает Фаина.

   – Нина Николаевна обвиняет деревенских хулиганов. Я будто бы от них набрался… Хотела даже тебе письмо писать… А я всегда дояркам и пастуху помогал. Они меня хвалили.

  Мимо окна, шлепая голенищами сапог, пронеслись к ферме на дойку две девчонки. Протарахтел за рекой трактор. И снова первозданная тишь объяла деревню.

   Бабушка молчала глубокомысленно, не находя слов. Как, где подцепил скверну, догадывалась, но что делать теперь, как исправлять, с чего приступить к перевоспитанию кровиночки?

    – Бабушка, я люблю тебя, не сердись, – Никита прильнул к мягким теплым плечам, склонив голову, прикрыв глаза.

   – Ох ты горе мое… Пастух – он выражается, так ведь он при коровах. В школе-­то не коровы. С добрыми-­то людьми разве можно грубо выражаться!

    Никите невыносимо захотелось рогулек. Вкуснее их нет ничего на свете, даже не сравнишь с мороженым.


Александра Мартьянова.

117