ФРАГМЕНТЫ ИНТЕРЕСНОГО ВРЕМЕНИ


  – Без преувеличения можно сказать, что в недалеком прошлом на вологодском областном радио работала самая сильная литературно-­художественная редакция в радиовещании Северо-Запада, – считает ветеран областного радио с 1961 года (стаж – 46 лет) В. М. Сыроежкин.

   Мы попросили Вячеслава Михайловича поведать о встречах в 60­-70­х годах с молодыми вологодскими литераторами, которые сегодня прочно вошли в антологию российской литературы. Респондент – В. М. Сыроежкин – отказывался, ссылаясь на то, что работал над информационными, новостными передачами, а литературно-­художественной «епархии» не касался. Но несколько провокационных вопросов, вроде: «А ведь Сергей Чухин и Василий Елесин даже работали на радио? Коллеги же!» – заставили, так сказать, «стряхнуть пыль с матриц памяти».

   – Уже в 60­-е годы сформировался, как бы сейчас выразились, устойчивый литературный «пул» вологодского областного радио – естественно, тогда еще начинающих литераторов, только нащупывающих свою художественную стезю в калейдоскопе рифм и образов, героев и сюжетов, – вспоминает Вячеслав Михайлович. – Молодые авторы – они и были интересны своими пробами пера, настойчивостью, даже – азартностью. У них был свой круг общения, но он органично вошел в орбиту вологодского радиовещания благодаря Тамаре Подольской, Татьяне Файнберг, Нелли Орловой.., в разное время курировавших литературно-­художественное направление. Сразу оговорюсь, что память «выдает на­гора» самое яркое из непродолжительных случайных встреч – это лишь короткие эпизоды из жизни радиожурналиста.


«Ледокол» для лирики


   Как-­то в начале 60­-х в облисполкоме (старожилы знают это п­-образное здание в начале ул. Ленина) чествовали тружеников – вручали грамоты, и по негласному правилу представления социального многообразия соцобщества среди награжденных оказалась и творческая интеллигенция – Василий Белов и Ольга Фокина. Я, новостийный репортер, по завершении собрания уже выслушал слова признательности партии и правительству от токаря, доярки и возжелал дать слово литераторам. Идут Белов и Фокина, я навстречу – с микрофоном. Василий Иванович вежливо отстраняется, всем видом показывая полное нежелание что­либо комментировать.

   Да, можно сказать, что Белов знал цену слова, не разменивался на пустопорожнюю болтовню, говорил по существу, по делу, претила ему искусственность, неискренность. Он же понимал, какие слова для эфира я от него жду.

   Но однажды стал свидетелем его короткого, но оглушающего по содержанию выступления – реплики. Это произошло на одном из собраний по обсуждению – осуждению Александра Яшина после опубликования в печати очерка «Вологодской свадьбы» и чтения «Рычагов» на радио «Свобода». После монологов «Это не­достойно советского человека и прочее...» Василий Иванович вышел и сказал притихшему залу примерно следующее: «То, что Яшин сделал, будем еще долго помнить – он сказал правду». Зал замер. Из президиума запоздало – проворонили! – почти окрик секретаря по идеологии обкома КПСС по фамилии Сталь: «Вы что такое говорите!» Василий Белов (спокойно): «Говорю правду. Вот увидите».

   Могу дежурно подытожить? Время рассудило, за кем правда.

   А в тот раз возле облисполкома на мои вопросы отвечала Ольга Фокина.

   Накануне 8 Марта одного из 60-­х годов Татьяна Файнберг готовила праздничную передачу «По земле Вологодской» и вместе со мной, как с дежурным редактором, представляла ее для визирования «В эфир» председателю радиокомитета Н. Н. Шипицыну. Выстроена передача была традиционно: отчитывались женщины – передовики о достижениях по несколько слов: разные отрасли, райцентры. И вот, может быть, по эстетическим соображениям, в финале программы звучало стихотворение Ольги Фокиной, причем, в авторском исполнении. Надо признать, что Ольга Александровна – одна из немногих, мною слышанных, обладает неким декламационным даром. Стихотворение очень лиричное, с соответствующим исполнением, да еще и фоном подобрали пронзительно-­трогательную музыку – с точки зрения профессионала – радийщика, попали, что называется, «в цвет». Но чувствовали, этот фрагмент просто «сияет» в общем контексте, и своей яркос­тью загоняет в тень всех пред­шествующих женщин – тружениц, выпадает из общего настроения. Чутье подсказывало, что у председателя могут по этому поводу возникнуть вопросы. И не ошиблись. Приговор Шипицына звучал примерно так: «Все хорошо, но почему так тоскливо в конце?» Мы с Татьяной толкуем в оправдание: «Это не тоска, это лирика. Мать – в деревне. Сын – летчик, все не приезжает проведать. Мать, конечно, скучает – смотрит в небо: вдруг пролетающий «кукурузник» помашет крыльями... Материнская любовь – бескрайняя… Светлая печаль…»

    Обхаживая председателя, чуть не устное сочинение по творчест­ву Ольги Фокиной создали. Он – ни в какую: «У женщин – праздник, а у вас в финале грустно!»

   Вышли из кабинета потерянные – что делать? Легко было снять, заменить, но какое-­то профессиональное самолюбие заело – такую радио-удачу не сделать достоянием слушателей?..

  И неожиданно вспоминаем: где­-то в архивных запасниках мелькало схожее по тематике «стихотворение» (именно в кавычках) рабочего со льнокомбината. Он заваливал редакцию своими «произведениями», но такие творческие порывы приветствовались, как и движение рабкоров, селькоров – в смысле «ударно отработав смену, токарь Иванов садится за письменный стол и при свете луны в тишине пишет стихи».

  Битый час ушел на обработку текста, но главное, что тематически совпадало: тоже отношения матери и детей, но – идейно­выдержанные: дети благодарны матери за хорошее воспитание, и они могут достойно трудиться на благо, во имя … и проч. Это и пошло в финал композиции при полном сохранении фрагмента Ольги Фокиной. Председатель поставил резолюцию: «В эфир».

    Так пафос и идейная взвешенность одного стала «ледоколом» для высокохудожественной лирики.

Вот такой эпизод


   Да, сейчас с высоты времени все рассказанное напоминает какую-­то вымороченную и бессмысленную игру, но тогда все воспринималось всерьез всеми участниками. Может быть, и игра, но по неписаным, общепринятым правилам – пусть плохим, в одни ворота – как сегодня наклеивают ярлыки на прошлое. Допускаю, что это игра в условности – опять современное клише: условно работали, условно созидали, условно воспитывали. Но для меня: мы, безусловно, жили.

    Так, бишь, о чем это я?

   Вот реконструированный ре­альный диалог с председателем радиокомитета при обсуждении стихотворной строки «Что ж так жалобно плачет на болоте кукушка…» (Сегодня эта рубцовская строка уже «забронзовела»).

     Председатель: «Сколько уны­ния и упадничества в нескольких словах! Почему именно на болоте? (Подразумевается: а не на озере с прозрачной родниковой водой?) Почему одиноко? И плачет?» (Вот бы ей в коллек­тив, объединенный идеей созида­ния, или, хотя бы, в семью – ячейку общества. Тогда бы и плакать перестала!)

    Сейчас смешно. Но требования к содержанию радиоэфира были очень строгие: причем, в большей степени идеологические.

   Свое профессиональное мастерство взращивай и шлифуй на строго регламентируемом материале. Не надо забывать, что в те времена радио было поистине народным, самым публичным СМИ – сигнал приходил в каждый дом, в каждую деревушку – от Вытегры до Устюга.

    Поэтому на редакторе любой программы лежала ответственность за отобранное для эфира, то есть первым цензором для ав­тора – литератора становилась лите­ратурно – художест­венная редакция, которая со временем развивалась: записывались передачи, альманахи, инсценировки, радиопостановки.

   «Пул» вологодских авторов, а это: Борис Чулков, Виктор Коротаев, Ольга Фокина, Александр Романов, Сергей Викулов, Сергей Чухин, Юрий Леднев – был постоянно представлен в радиоэфи­ре, звучала проза Василия Белова, очерки краеведов Ивана Полуянова, Владимира Мал­кова.


«Бомба» для 70­-х


    В подтверждение бескомпромиссности Василия Ивановича Белова может свидетельствовать и такой случай, когда, возможно, и моя судьба невольно оказалась в прямой зависимости от публичных «демаршей» вологодского прозаика. Надо сказать, что слово печатное весьма чутко контролировалось различными «охранительными» структурами: редакторскими, главлитовскими и проч. А вот устные выступления регламентировать очень сложно.

   В Вологде проходило большое совещание по проблемам общественной безопасности. В число приглашенных включили и В. И. Белова, поскольку он только вернулся из поездки по нескольким зонам, где ему устраивали так называемые творческие встречи. Надо полагать, что визиты писателя были хорошо организованы и обставлены, и, наверное, совещание ожидало благостного и политкорректного выступления Белова на темы неволи и морально-­нравственной «перековки» осужденных. Увы, просчитались… И В.И. Белов сказал: тихим голосом, но оглушительно по содержанию – пересказывать не буду, но его слова звучали как обвинение собранию, системе… Чувствовалось, что Белова буквально переполняет потребность высказаться (написать нельзя, напечатать – тем более – за окном – 70­-е) хотя бы здесь, пусть и перед ангажированной публикой: сотрудниками УИН, МВД, номенклатуры. Конечно, в зале люд искушенный сидел, но, тем не менее, поеживались. В этот раз Белову не аплодировали…

     Конечно же, об использовании выступления В. И. Белова в радио­эфире не могло быть и речи, но ведь магнитофонная запись, сделанная мною, осталась. А тем временем по Вологде поползли слухи о смелом писательском откровении – не было ни одной интеллигентской «кухонной» тусовки, где бы кульминацией общения – еще до обсуждения последних «эскапад» радиоголосов наших идеологических противников и свежих политанекдотов – не звучало таинственным полушепотом: «Ты знаешь, что Белов выдал!..»
     А полная запись только у меня. Мой хороший знакомый Володя Петухов отличался идейным, как бы сейчас сказали, либерализмом, граничащим, зачастую, с ребяческим политавантюризмом и имел контакты с московскими журналистами, до которых слух о беловских словах докатился – без интернета, мобильной связи – мгновенно. Петухов – ко мне: «Давай пленку – в Москве хотят послушать». Я, без задней мысли, спокойно отдаю катушку с записью и тут же за рабочей текучкой забываю. Но к пугающей реальности меня вернули слова Юры Богатурии, известного вологодского радиожурналиста, собкора Гостелерадио, сказанные как бы между прочим в курилке: «Тут КГБ интересуется записью Белова. Пленка у тебя? Ты бы отдал – они ведь не отстанут». Вот тут во мне что­-то оборвалось, и мгновенно выстроились в логический ряд картин­ки ужасного сценария: пленка дошла до Москвы, там диссидентствующие возрадовались, передали эмиссарам «вражеских голосов», и вот – самое страшное! – беловское выступление звучит из Мюнхена в одном ряду с главами из «Архипелага ГУЛаг» Солженицына… Это катастрофа! Магнитофонная запись – документ или, как могут потом сказать, улика! За политанекдоты в 70-­е не сажали, но такое развитие событий потянуло бы на «нож в спину советского строя». И от кого: от представителя творческой интеллигенции – уже признанного писателя и «бойца» идеологического фронта – журналиста!

    Вечер того дня – томительное ожидание Петухова у подъезда его дома запомнилось надолго. Увидев его, бросился навстречу: «Пленка у тебя?» Получив ее в руки, пришел в себя: можно только пофантазировать, как бы отразилось предполагаемое развитие событий на судьбе В. И. Белова, но то, что из эфира областного радио исчезла бы фамилия Сыроежкин – точно, и это самый благоприятный исход…

    Вот так подержал в руках «бомбу» – для 70-­х. Сейчас на тему пенитенциарной системы написаны книги, сняты документальные и художественные фильмы, передачи.., но для меня сильнее того беловского выступления – по своей «кровоточащей откровенности» – ничего нет, потому что это был Поступок Человека – все с большой буквы.


«За русский язык – спасибо»


  И последняя встреча с В. И. Беловым, опять же, скоротечная, произошла уже в 90-­х, когда радиоэфир стал неуправляемым – как грибы после дождя «выпочковывались» новые радиостанции с «трендом»: «Мы – в прямом эфире: звоните – поболтаем!» А на областном радио записывали Белова, готовили композицию по его произведениям.

  После записи Василий Иванович зашел ко мне в кабинет (я тогда был главным редактором), присел устало на краешек стула и сказал: «Спасибо вашему радио за русский язык». И была надежда в его словах – большей награды я не принимал…


Утята­-сироты


   Да, вы правильно заметили, что Сергей Чухин и Василий Елесин работали на вологодском радио как штатные корреспонденты.

  Сергей был человеком замкнутым, сидели мы в разных отделах и как­-то особо не сблизились. А с Василием трудились бок о бок в отделе новостей, да к тому же объединяла нас страсть – рыбалка.

  Наступило лето 1972 года. Вологжане старшего поколения поймут, почему выделено отдельной строкой: пекло, засуха, лесные пожары… А мы – я, Вася Елесин, Виктор Евдокимов – отправились в путешествие на озеро Воже. Добрались поездом до Вожеги, оттуда до Бекетова на попутке, а там нас уже ожидали сестра Елесина и купленная ею по нашему заказу старая лодчонка. Доплюхали по речке Вожеге до озера, выбрали место на пригорке. Тишина, дикий край, тайга – именно то, к чему стремились. Но жара… Забегая вперед, скажу, что за две недели «дикарствования» так и не дождались капли дождя с небес. Зато рыбалка – нате­шились вволю: щука живца хватала, когда он только в воду входил…

   Так, бишь, о чем это я?

  Как­-то вечером услышали возле берега какой­-то пронзительный писк. Двинулись на звук – ива склонилась кроной, впрямь, «зарыдала» над водой, а там внутри, как в прибрежном гроте, три маленьких утенка. «Сироты – пищат от голода. Маму­утку подстрелили», – подытожил наблюдения один из нас. Решили провести спасательную акцию – накормить: бросали хлеб, червей, а эти три комочка только сильнее пищали и заметались в своей ивовой пещере. Никак не шли на еду – конечно, три дядьки не заменят одну маму – утку. А в своей младенческой беспомощности птенцы обречены. Тогда наша «тройка» предприняла мозговой штурм по извлечению из памяти естественно-научных познаний. Вспомнили, что утята инстинктивно идут за «массой» – уткой. «Сваяли» из сухого камыша чучело и на леске стали потихонь­ку подтягивать к берегу, к месту, где мы заранее накрыли для бедолаг шикарный «стол»: хлеб, черви. Утята пошли за чучелом, наткнулись на еду и давай молотить.

   Вот по такой технологии все две недели и проводили гуманитарную операцию. К концу нашего отшельничества утята подоперились, захлопали крылышками, стали выходить в озеро.

   В прощальный вечер «тройка» решила: «К самостоятельной жизни готовы», выдала всем троим «аттестат зрелости» и сухой паек – оставшийся хлеб.

   Так к чему я об этом?

  Вася Елесин больше всех «общался» с утятами: кормил, наблюдал. «Орнитолог», – подтрунивали мы. Ан нет, не орнитолог, а писатель.

   Спустя некоторое время Василий Елесин издал повесть для детей, в которой описывается этот случай.


«Вирус творчества»


    В 60–­70-­е годы комитет по радиовещанию располагался на ул. Ленина напротив кинотеатра «Салют» и занимал второй этаж над популярной в то время «Блинной». Здание старое, планировка незамысловатая: все кабинеты-­комнаты – проходные. Поэтому кто ни появлялся, мог за пять минут пройти всю редакцию, вплоть до бухгалтерии – сквозняком. Все было на виду, на слуху. А визиты вологодских литераторов всегда обрастали какими – то обсуждениями, спорами и становились всеобщим достоянием. И вот после некоторого времени такого активного сотрудничества мы заметили, что внутри редакции поселился «вирус творчества»: вдруг некоторые стали «пробовать на зуб перо». Даже главный редактор Александр Михайлович Кавин пописывал рассказики, но скромно, не для широкого читателя, а вот его супруга, диктор радио Вероника Ивановна Попова нашла себя в прозаических миниатюрах, которые читали в передаче «Пионерская зорька» на всесоюзном радио.

   Однажды она деликатно меня попросила: «Слава, у вас такая интересная фамилия. Можно я ее использую в одном своем рассказе?» Я благословил. И задолго до знаменитого фильма про Электроника фамилия была обнародована в эфире на весь Союз.

     Я уверен, что «вирус творчества» был привнесен извне, и хорошо, что остался внутри.

   Сожалею, что из сегодняшнего местного радиовещания исчезают, нет, не талантливые ведущие литературно­-художественных программ, беспокоит и не отсутствие информационных поводов – достаточно декларации «Вологда – культурная столица Северо­Запада», а то, что богатые традиции литературно­-художественного вещания сведены лишь к так называемому информационному сопровождению.

   Конечно, то, что я попытался воспроизвести, не может претендовать на полноценный рассказ о работе литературно­художественного сектора (отдела, редакции). Все это – так, даже не поток воспоминаний, это скупые фрагменты того интересного времени, рассказ о людях, знакомство с которыми мне очень дорого.

На фото: Вологодские писатели в Вытегре летом 1967 года. Стоят: А.Романов, В.Коротаев, Н.Рубцов, В.Белов, Д.Голубков, А.Яшин, Л.Беляев, Г.Соколов. Сидят: С.Чухин, Б. Чулков.

Илья СМЕЛОВ.

117