СКВОЗНЯКИ ВРЕМЕНИ


Литературно–критический очерк (в сокращении)


  В одном из знаменитых программных стихотворений Николая Рубцова есть парадоксальная, на первый взгляд, фраза о поэзии:

...И не она от нас зависит,

А мы зависим от неё.

  Быть зависимым от поэзии – участь избранных. Здесь имеется в виду, конечно, полная зависимость, которую иные критики называют "беззаветным служением". То есть человек живёт (речь, главным образом, идёт о духовном мире) одной поэзией, чью волю преодолеть не в силах. И заметнее это становится после его ухода из жизни.

  Уходит человек, и начинается другой отсчёт: пять лет, десять... Пятнадцать лет нет с нами русского поэта Александра Швецова. Трудовую биографию поэта восстановить несложно: остались многочисленные воспоминания, есть официальные документы, наконец. С поэтической биографией сложнее: можно, конечно, собрать книги, газетные и журнальные публикации, письма и т.д., но способны ли они отразить масштаб поэтической личности? В какой–то степени – да. А вот в полной мере – едва ли. И причин здесь множество: от конкретных до глобальных. Но, так или иначе, приступать к этой работе необходимо...

 

От Спрута до Швецова


   Чтобы Швецов стал Швецовым, потребовалось время. Пусть и не такое длительное, как некоторым другим авторам. Поэтому вряд ли можно согласиться с теми, кто утверждает, что Швецов «пропустил период скромного подбирания красок». Период ученичества, творческих исканий собственного пути был. Он растянулся на несколько лет. Об этом свидетельствуют стихи, опубликованные в местной периодике конца 60–х–начала 70–х годов. Первая публикация состоялась в далёком 1968 году: на страницах районной газеты «Сокольская правда» появилось стихотворение Швецова «За солнечным дождём» под псевдонимом А. Спрут. Спустя месяц за подписью «А. Спрут» вышло новое стихотворение, потом – другие, уже под настоящей фамилией. Что их объединяет? Оптимизм молодости: о чём бы ни писал юный автор (о любви, о родине, о стройотряде и т.д.), практически везде читатель находит яркие мажорные краски. Пожалуй, лишь стихи о войне («Хатынь», «Рассказ деда», «Мальчишки» и др.) несколько выбиваются из этого ряда.


   Вряд ли первые стихи Швецова нуждаются в строгом художественном разборе. Даже невзыскательный критик легко обнаружит в них общие для многих начинающих авторов недостатки: и чрезмерную описательность, и неоригинальные рифмы типа «любовь – вновь», и декларативный пафос. Вероятно, всё это – издержки роста (первые стихи появились в печати, когда их автор ещё учился в школе). Очевидно, автор методом проб и ошибок искал себя. Например, целый цикл стихов посвящён студенческому отряду «Альтаир 71». Стихи эти («Ну–ка, дед, принимай матрасы», «Мы студенты – народ бедовый» и др.) проникнуты духом комсомольской романтики, кое–где в них чувствуются эстрадные интонации. Это не случайно: на 70–е пришёлся «пик» комсомольских строек, со сцен, из репродукторов, с телеэкранов лились потоки жизнеутверждающей музыки. И всё же востребованная газетами производственная героика не стала темой Швецова. Он пошёл по другому пути.

  Может быть, не стоило бы и вспоминать этих нескольких десятков первых стихотворений поэта, увидевших свет в местной периодике. Но они интересны и важны, прежде всего, как этап творческого становления, формирования мировоззренческих установок. Уже тогда сквозь пафос юношеского максимализма угадывалась талантливая личность настоящего поэта, который спешит золотой тропой за солнечным дождём или идёт встречать красавицу весну. И ветер сладко зевает старой калиткой, и отчий дом стариковски сутулится – живое и образное восприятие окружающего мира свидетельствовало о неплохих перспективах.


Три книжки счастливых лет


  Перспективы были удачно реализованы Швецовым в конце 70–х – начале 80–х годов. Пожалуй, этот период стал наиболее счастливым в творческой жизни поэта. Одна за другой выходят три книжки, их автора принимают в Союз писателей, что даёт возможность полностью посвятить себя литературной работе.

  В статьях о Швецове многие вспоминают его судьбоносную встречу с поэтом–фронтовиком Николаем Старшиновым, сыгравшим роль своеобразного наставника молодого коллеги. В 1979 году Швецов становится участником VII Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве. О поэте упоминает газета «Правда» – это, по понятиям того времени, было своего рода официальным признанием. В этом же году выходит первая книжка (точнее – тридцатистраничная брошюра) «Крылатый снег» в столичном издательстве «Молодая гвардия» огромным по современным меркам тиражом 30 тысяч экземпляров. Не удивительно, что практически ни одно из первых стихотворений, о которых шла речь выше, не вошло в книжку. Критика встретила сборник довольно сдержанно, но в целом доброжелательно. <...>

  Действительно, эти стихи более высокого художественного уровня. Некоторые из них («Живём на родине добром», «Весеннее», «Нетужило», «Вставала мама рано», «Виташка» и др.) вошли и в последующие сборники, что свидетельствует об их высокой авторской оценке. В стихах сборника – попытка осмыслить противоречивый мир в целом и судьбы отдельных людей. Швецову удается сжато, несколькими штрихами нарисовать характер. Вот, например, непритязательный деревенский мужичок Нетужило (чем–то похожий на рубцовского доброго Филю), у которого «всё хозяйство – верстачок, всё добро – медали». И сказано о нём совсем немного, 12 строк, а человек представляется зримо, его характер и даже судьба. Это же можно сказать и о Виташке – герое одноимённого стихотворения.

   Пишущие о Швецове нередко обращают внимание на интересный оксюморон:

Сошли сугробы, обнажая

канавы, рытвины, поля…

До безобразия живая

прекрасно выглядит Земля.

(«Весеннее»)

  Приём этот не единичный у Швецова. Использование оксюморонов (и шире – контрастов) позволяет автору достичь эффекта неожиданности, что, безусловно, влияет на читательское восприятие текста.

   В первую книжку вошли отрывки из поэмы «Северные заруби» (полностью она будет опубликована в иной редакции в следующем сборнике). <...>

   Швецов в поэме удачно переосмысливает легенду о корабеле, но фольклорный пласт у него представлен своеобразно: прибаутки и присказки служат «мостиком» для перехода от одного действия к другому. Особую роль играет пейзаж – природа несёт смысловую нагрузку, соответствующую тому или иному действию. Поэт знакомит читателя с колоритной народной речью – в «Северных зарубях» много диалогов. Такая диалогичность и эпизодичность действий приближают эту поэму (да и другие тоже) к драматургии.

  Поэма дала «имя» следующему сборнику Швецова («Северные заруби», С–ЗКИ, 1980). Новых стихов в нём немного. В них всё отчётливей начинает проступать трагичность интонаций («Баллада о Васе», «Приходит вновь утопший друг», «Не спеши уходить…») Еще недавно такой оптимистичный, автор, одолеваемый сомнениями, уходит в скепсис:

Может, завтра проснусь

на рассвете седым,

или, может, совсем не проснусь

послезавтра.

(«Не спеши уходить»…)

    Читаешь это, и невольно наплывают есенинские строки:

Может, завтра больничная койка

Успокоит меня навсегда. («Вечер чёрные брови насопил»)

   И Есенину, и Швецову не было и тридцати, когда из–под их пера появились такие схожие обыденно–трагичные строки. Что это: предчувствие собственной судьбы или нечто иное?..

   Лирический герой Швецова всё чаще пребывает в состоянии глубокой задумчивости. Образ ветра и связанный с ним образ времени становится сквозным, переходит из одного стихотворения в другое («Зимние стихи», «Мороз и ветер. Ветер и мороз»). Одно из лучших стихотворений сборника – «Меня зовёшь, и я на полпути». Здесь поэтическое осмысление бытия удачно представлено как сопротивление человека ветрам судьбы. А человек этот у Швецова постоянно стремится куда–то уйти, убежать. Из своего поколения, времени – на огненный Арал или Ледовитый океан («Ворожба о Биармии»), «за море синее, в тайгу» («Мечты безжалостно расстроены»). Но, осознавая несбыточность мечтаний, горько констатирует:

Вроде и крылья не связаны,

А улететь не могу…

(«Домик под старыми вязами»).

  Особняком в сборнике стоят стихотворение «Старики» и небольшая поэма «Молодо–зелено». В «Стариках» читатель найдёт юмор: диалог пожилой супружеской пары даёт повод для доброй улыбки. Поэма «Молодо–зелено» о студенческом стройотряде, может быть, менее удачна среди других произведений сборника из–за перенасыщения диалогами, какой–то торопливости, эскизности повествования. <...>

  Уже спустя два года вышла следующая книга Швецова «Деревенский дневник». Тематически она заметно отличалась от двух предыдущих: в неё вошли преимущественно стихи о любви. <...>

   Поэт емко сжимает мысль до размера формулы, афоризма. А это – верный признак поэтического мастерства.

 Незамысловат сюжет поэмы «Деревенский дневник»: к матери в деревню из города приезжают погостить три взрослых сына, проходят знакомыми местами, встречаются с земляками, вспоминают далёкие годы детства, помогают совхозу на покосе, гуляют на празднике и уезжают домой. Вот, казалось бы, и всё. Но это только внешний, поверхностный пласт повествования. Есть и другой – внутренний, глубинный. В нём – трагедия вымирающей деревни:

Деревня большая,

Дворов пятьдесят.

На многих замки

вековые висят.

   Но память не закроешь на замок. Она живёт впечатлениями прошлого. В родной деревне всё то и всё не то. И сами герои поэмы уже не те: в них ещё осталось крестьянское начало (с каким упоением сыновья работают на сенокосе!), но нет хозяйственной рачительности, они, по меткому замечанию соседа Олексана,

…как–то смотрят на всё беспечно,

Как бабы в городе на дрова.

   Перед матерью (и деревней) сыновья испытывают чувство вины за то, что уехали из родного дома, выхолодили его. И начинаются рассуждения о вековых корнях, отцах и дедах, судьбе родины:

Кто мы? Откуда? Из Нова ли града?

Чудь заволочская ли из лесов?

Где наши дедичи?

Где их ограды?

А по Руси – до её полюсов!

Всюду они – земляки мои –

всюду…

  И прошлое снова осеняет настоящее своим благородным величием – Швецов, кажется, мучительно ищет разгадку событий современности в глубине столетий…

От трагизма в жизни – к историзму в поэзии

Эти поиски будут продолжены после. <...>

  В лиро–эпике Швецов продолжает две темы: историческую и деревенскую. Поэмы «Новгородцы» и «Мам–пу» современному человеку, не имеющему специальной подготовки, читать непросто: необходимо обращаться к комментариям, а иногда даже – к историческим источникам. Дело в том, что автор ставит во главу угла не общеизвестные факты, а любопытные детали, которые по тем или иным причинам не получили широкого распространения. Например, об Александре Невском многие знают, в первую очередь, как о великом полководце, одержавшем принципиальные победы в Невской битве в 1240 году и в Ледовом побоище в 1242 году. Швецов открывает для читателя ещё одну важную грань деятельности полководца – дипломатическую.

   В «Мам–пу» действие происходит в 1367 году. Понятие «мам–пу» в коми языке означает материнское дерево (ель). В основе сюжета – «мысленный бег» зырянского волхва Памы, который размышляет о русском народе и коми, сопоставляя их на основе образов ели (коми) и берёзы (русские). Автор подчёркивает своеобразие уклада жизни коми народа, его фольклора и культуры в целом.

  Поэма «Держава» перекликается с «Деревенским дневником». Здесь – та же боль о том, что для молодого поколения родная деревня становится чужой. <...>

   Понятие державы по ходу развития сюжета трансформируется из узкого значения («жадной силы», за которую можно ухватиться) в более широкое (держава – страна, хранительница традиций). Сын, уезжая из деревни, теряет опору (державу) и при этом Родина (держава) сама остаётся без поддержки.

  Поэма–сказка «Олух царя небесного», отличающаяся оригинальным сюжетом, проникнута завораживающим огнём язычества. Сказка динамична и заканчивается, по законам жанра, счастливо. <...>


На своём последнем рубеже

    Последнее десятилетие XX века стало последним и в земной жизни Александра Швецова. Оно было непростым. На эти годы выпали страшные потрясения в стране и её распад – самая ужасная геополитическая (и культурная, конечно, тоже) катастрофа столетия. Поэт–патриот не мог оставаться равнодушным к происходящему. Трагедия страны и трагедия человека соединились.

      На события августа 1991–го, провал путча, поэт отреагировал оперативно:

Не замолить своей вины,

«Народ безмолвствует...»

В итоге нет ни Закона,

ни страны,

а их защитники – в остроге.

(«Август»)

    Поэт каким–то особым внутренним чутьём осознаёт близость и своего ухода. Об этом свидетельствуют стихи 1991 г.: «Что оставлю – одну неустроенность? – сыну...», «Мне ещё продержаться бы только годок...», «Завещание» («Ты спасёшь меня от палачей...»), «Если умру – увезите в родное Поповское...»

   Начало 90–х стало для Швецова своеобразным рубежом (это понятие все чаще используется поэтом). Причём, как это не раз уже бывало, понятие в рамках одного стихотворения двузначно (рубеж в собственной жизни и рубеж как граница страны). Поэт готов быть сторожевым, пожертвовать личным благом, ждать «тыщу лет»,

Лишь бы охранить

без мандража

Неприкосновенность Рубежа...

(«Рубеж») <...>

  Поэт видел трагедию русского народа, растерзанного «перестройкой», когда миллионы русских в одночасье оказались в другой стране, видел страшный разрыв духовных связей, когда «новоэтнографы»

Раскроили слово «этнос»,

как какой деликатес

(«Неоэтнографы»)

И вынес свой вердикт эпохе:

Такое время – ложь и суета

(«Мы говорим, что жизнь

не удалась...»)

  Быть оболганными суетливыми руководителями страны – незавидная доля. Но именно она досталась русскому народу. Рубеж оказался роковым. <...>

 Последним прижизненным стихотворным сборником Швецова стала восьмистраничная брошюра с интригующим названием «Ворожба» (1994). Её костяк составили стихи 90–х годов. Многие из них войдут и в посмертный, но подготовленный самим Швецовым сборник «Холмы» (2002). Первое беглое знакомство с «Холмами» позволяет сделать такой вывод: поэт сознательно представил своё творчество в контексте творчества других близких Швецову авторов – почти каждое стихотворение имеет посвящение или эпиграф. Детальное знакомство со сборником ещё более усиливает это впечатление. Реминисценции можно обнаружить во многих стихотворениях. Пушкин, Блок, Есенин, Рубцов – все они незримые «собеседники» Швецова. Прошлое, настоящее и будущее, кажется, переплетается настолько, что теряются грани между ними. <...> Сам он считал себя несовременным, но, например, хорошо его знавший поэт Владимир Кудрявцев, утверждал, что Швецов был «обострённо современным человеком». Затворническая жизнь не мешала ему тонко чувствовать своё время – время, в которое он существовал.

  Швецов, конечно, понимал, что сборник – не просто совокупность текстов, а некое художественное единство, имеющее свою внутреннюю логику. И в этом смысле интересны первое и последнее стихотворения сборника. Они – о Швецове. Первое – «Досье»: краткая автобиография–характеристика. Заключительное – «Послесловие» с романтически–несбыточным желанием «уйти в Шервудский лес». Образ благородного средневекового разбойника оказался близким современному поэту...

   «Холмы» справедливо рассматривать и как завещание (напутствие читателям, потомкам), и как итог творческой жизни. Что же в этой книге итогового? Швецов в «Холмах» представлен многопланово: есть здесь и исторические этюды («Климентъ Смолятич», «Предтеча», «Воля», «Княгиня Евдокия»), и ранние иронические стихи («Нетужило»), и трагедия современности («Круговорот», «Неоэтнографы», «Журналисту Валерию Ляпину», «Декабрь–91», «России 90–х» и др.). И наряду с этим в поздней лирике Швецова начинает проступать какая–то философская отрешённость. Показательно в этом смысле стихотворение «Холмы»:

...И бессилие вновь,

И всё то же безверие.

Вьётся пыль над холмом,

Да на холм не взойти.

   Распространённый у Швецова образ ветра сменяется безветрием, вера – безверием, деятельность – бессилием. Какое–то смирение перед неизбежностью.

   Стихотворение – название сборника – по–своему, программно: в жизни и творчестве Швецова было много преодолённых холмов, но всё в этом мире конечно, как движение крыльев мельницы, так и существование человека на земле. «Холмы» – взгляд зрелого поэта на вечные вопросы бытия.

   А вот швецовский взгляд на жизнь из 80–х:

Казалось бы, жизнь–то простая...

Но чувствую: зря говорю.

То грешником в землю врастаю,

То ангелом в небе парю.

И так до погибели с нами...

А после откроемся ей

Не этими – в глине – корнями, –

А звоном и шумом ветвей!

(«Казалось бы, жизнь–то

простая...»)

   Стихотворение вошло в сборник «Холмы». В посмертной книжке смысл этих строк неизбежно проецируется на судьбу самого поэта, погибшего в 48 лет...


* * *

  ...В официальных сообщениях о произошедшем говорилось: «Печальная весть пришла из Сокола: в ночь на 7 октября трагически погиб известный вологодский поэт Александр Швецов. Утром его обнаружили мертвым у дома № 69 по ул. Шатенево». Шёл 1999 год.

  15 лет спустя мало что изменилось в этом окраинном микрорайоне города Сокола, который в народе по–прежнему называют «трубками». Кажется: не властны годы над такими провинциальными городками, где почти все друг друга знают в лицо.

   Знают здесь и Швецова. Читают стихи, изучают на уроках внеклассного чтения, проводят вечера памяти. Со временем открывается масштаб этой удивительной творческой личности, без которой уже трудно сегодня представить литературный процесс Вологодчины (да и всей России) во второй половине прошлого столетия...

Артем Кулябин.

117