«В этой деревне огни не погашены» (заметки из села Никольского)


Осенью прошлого года в Вологде я встречался и разговаривал с Андреем и Мариной Кошелевыми – энтузиастами из Москвы, организовавшими АНО Центр культуры «Бирюзовый дом» и открывшими в селе Никольском Тотемского района его филиал. Говорили о том, что уже делается и еще планируется сделать на малой родине Николая Рубцова. После той беседы я написал статью «Бирюзовый дом в Николе», которая и была опубликована сначала в «Литературном маяке», а затем и в нескольких столичных журналах…

Говорили и о будущей «Школе русского слова». И вот в середине июня уже нынешнего года я еду по приглашению Кошелевых в село Никольское на открытие «Школы русского слова».

Слова не разошлись с делом – это важно.

1.

В село Никольское или Николу (в ту самую «деревню Николу, где кончил начальную школу» Николай Рубцов) путь через Тотьму. Тотьма – это уже самостоятельное путешествие… И мы с сыном Алексеем совершаем его. От автостанции проходим через весь город, мимо знаменитых церквей­-кораблей, мимо памятника мореходам до реки и по берегу выходим к тому месту, где сидит на скамеечке, накинув пальтецо на плечи, Николай Михайлович. Сидит, а перед ним «тот город зеленый и тихий», а позади него река, в которой «много серой воды, много серого неба»…

Мы сходили в музей основателя Форта Росс Ивана Кускова, одиноко пообедали в пригостиничном кафе. Потом, как договаривались, встретились на центральной площади города с директором Никольской школы Юлией Александровной Шадриной, долго ждали автобус на скамейке в сквере.

Скорый дождик встряхнул от усыпляющего покоя…

Наконец, едем. Обычный пейзаж за окном: лес, поле, проблеск реки, крыши деревень, церквушка и снова лес…

Крупными буквами на щите у дороги: «Колхоз Великодворье». И радостно видеть зеленое поле и трактор в нем – наверное, химпрополку делают…

Но вот проезжаем эти места, и другая картина – поля, которые затягивает, как тина стоячую воду, дурнолесье. Уже несколько лет здесь нет сельхозпредприятий…

На въезде в Николу какая­-то лесопилка – бревна, опилки. Дома: одноэтажные, повсеместные в России – два крыла на две семьи. И старые, настоящие, высоченные, с мезонинами, с огромными дворами…

И понимаешь, что люди здесь, как минимум, умели жить. Они умеют жить и сегодня…

А пока по тропке, указанной директором, идем от школы к… Бирюзовому дому. Тоже одноэтажное здание (как узнали позже, ему сто лет, это один из корпусов земской больницы), в одном крыле которого – магазин, а в другом – «Филиал АНО «Бирюзовый дом», как написано на табличке перед входной дверью.

2.

Здесь три спальных помещения – комнаты с кроватями, большая комната, совмещающая в себе гостиную и столовую и кухня.

Мы с Алексеем, как говорится, с корабля на бал прибыли. В гостиной­-столовой уже сидели человек двадцать. Помимо Кошелевых, там были местные жители – учителя, работники Дома культуры, библиотекари, школьники – и гости из Череповца, участники клуба «Госпожа провинция» Антонина Алексеевна Чумеева и Галина Михайловна Березина.

Галина Михайловна лично была знакома с Рубцовым, длилось знакомство один день, а память о нем и по сей день не кончается.

У Антонины Алексеевны с поэтом дружил брат, Иван Серков…

За чаем начался неторопливый разговор. Антонина Алексеевна рассказывала о недавно ушедшем из жизни брате…

– Мы жили в деревне Родионово, неподалеку от Николы, теперь ее уже нет. В 1946 году в нашу семью пришла беда – маму и папу забрали «за колоски», дали по пять лет. Ванечке было десять лет и его взяли в детдом, а мы, старшие сестры, уехали в Тотьму. Там выживали, как могли – сестры катали валенки, я пошла в домработницы. В Рубцове Ваня нашел защитника, потому что тот был в детдоме с 1943­го года. Они дружили. В 1950 году детдом расформировали. Рубцов ездил поступать в мореходку, его не взяли, и он поступил в Тотьме в лесотехнический техникум. А Ваня поступил в ремесленное училище в Великом Устюге, потом ушел в армию, потом мы все собрались в Череповце. Через много лет Николай Рубцов и Ваня случайно встретились здесь, на родине, в Николе. Вспоминали детство, гуляли. Прощальный костер устроили в местечке, которое называют Круглица, на том берегу реки, а утром Ваня уехал. Рубцов в письме Сергею Багрову писал: «Как жаль, что Ваня Серков уехал. Мы всю ночь сидели у прощального костра…»

Вот стихотворение Николая Рубцова, датированное 1965 годом:

 

ПРОЩАЛЬНЫЙ КОСТЕР

В краю лесов, полей, озер

Мы про свои забыли годы.

Горел прощальный наш костер,

Как мимолетный сон природы…

 

И ночь, растраченная вся

На драгоценные забавы,

Редеет, выше вознося

Небесный купол, полный славы.

 

Прощай, костер! Прощайте все,

Кто нынче был со мною рядом,

Кто воздавал земной красе

Почти молитвенным обрядом…

 

Хотя доносятся уже

Сигналы старости грядущей,

Надежды, скрытые в душе,

Светло восходят в день цветущий.

 

Душа свои не помнит годы,

Так по­-младенчески чиста,

Как говорящие уста

Нас окружающей природы…

3.

Неминуемо разговор зашел о том, что исчезает то, чем наполнены многие стихотворения Рубцова: зарастают окрестные поля, нет уже лошадей и коров…

– Вот каждый раз так – приедут и нас стыдят, что мы, мол, тут всё потеряли. Да мы, извините, всю жизнь тут прожили. Мы не уехали и никуда уже не собираем­ся… Вот мы сидим здесь, женщины, у каждой была корова, свое подворье. Теперь три коровы на все село. Ветеринара нет, осеменатора нет, корма дорогие – как держать скотину?.. А все потому, что колхоза не стало, – говорит одна из женщин. – Я помню прекрасно, как молоко у нас не стали принимать. Думаем – как это молока не надо? А куда его девать, если не принимают? Так нас и подвели к тому, что теперь молоко в магазине покупаем.

– Как устроили у нас «праздник коровы», так вскоре и коров не осталось, – вторит другая. – Колхоз москвичи купили. Года три тут похозяйствовали – и всё: ни коров, ни лошадей…

– Наши дети еще знают, как подойти к корове, но работать в сельское хозяйство уже не пойдут. За копейки ишачить не будут. В городе тоже вкалывают, но хоть получают за свой труд нормальные деньги. Они не хотят жить, как мы, с утра до ночи на комарах и мошках бегать…

– Помню, в молодости пойду я на сенокос, гребусь и думаю: «Да я никогда в жизни не останусь в деревне, я уеду с этого сенокоса, я никогда не буду картошку садить. Я уеду в город, буду жить на всем покупном». Конечно, никуда я не уехала, но вот такая у меня тогда была дума. Я с одноклассницами разговариваю – у всех была такая думка. Потому что тяжело в деревне, очень тяжело. И если говорить сейчас о том, чтобы молодежь возвращалась в деревню, то надо, чтоб была другая жизнь. Чтобы техника была, работа, достойная зарплата…

– Но ведь теперь такая техника есть, что два трактора все наши поля вспашут. Так что много рабочих мест при нынешней технике и сельхозпредприятие не даст, – рассудительно говорит кто­-то.

– Но ведь есть и такие, что назад приезжают. Может они еще чего­-то и поднимут здесь…

– Да, они приедут в гости, по­лежат на лужку… У всех ностальгия, но никто не хочет возвращаться…

– Да нет,– раздается еще го­лос, – не всё еще потеряно. Молодежь всегда уезжала. Это нормально. Вспомните у Рубцова­-то:

«Когда побывает в столице,

Посмотрит на жизнь за границей,

Тогда он оценит Николу,

Где кончил начальную школу».

– Было бы к чему вернуться…

Я бывал в Никольском в 2008 году. Тогда здесь уже хозяйничали «москвичи», но кони у реки еще паслись… Идем с Алексеем по вечерней улице, внизу над рекой уже поднимается туман. На луговине перед пустующей теперь конюшней парни играют в волейбол (с некоторыми из них мы познакомимся завтра). Мы выходим к полуразрушенному зданию Никольской церкви («Купол церковной обители яркой травою зарос…»). Рядом стоит почерневший уже, поставленный, по словам местных жителей, московскими хозяевами «памятный крест».

«Это они крест на нашей деревне поставили!» Так и говорят жители Николы…

«… Кресты, кресты… Я больше не могу!

Я резко отниму от глаз ладони

И вдруг увижу: смирно на лугу

Траву жуют стреноженные кони…»

 

Увидим ли мы снова коней в Николе? Да и нужны ли они еще там? Кто вдохнет новую жизнь в русскую деревню? На кого надеяться?

– А только и остается на Бога надеяться. Мы уже ни на кого не надеемся, а просим: «Господи помоги нам!», – сказала одна из участниц разговора в «Бирюзовом доме».

И сказала она это не случайно. Не декоративный крест селу нужен, а храм. Так сами жители решили (первые деньги на восстановление Никольского храма начали собирать несколько лет назад по инициативе руководителя Московского Рубцовского центра М. А. Полетовой). И сейчас в бывшем храме, в котором был когда­-то маслозавод и еще совсем недавно хлебопекарня, ведутся восстановительные работы, сделана молельная комната, где проходят службы.

4.

Всё было бы совсем печально, если бы, идя по улице села Никольского, не видел я крепкие дома, ухоженные дворы (и почти в каждом дворе – мотоцикл, трактор, мотоблок), не слышал бы крики петухов, блея­ние коз.

Нет – рано хоронить Николу! Не разучились здесь люди работать, не потеряли вкус к жизни. Они, может, только «ушли в себя», работают на своих огородах, держат тот скот, который выгодно держать… Изменятся условия – изменится и жизнь.

Появилась в Николе фабрика по производству палочек для мороженого (вот что за лесопилка на въезде в село), на которой работают человек сорок мужиков, кто-­то работает в пожарной охране, в школе, в клубе, в магазине. Будет развиваться «Бирюзовый дом» (по сути своей – туристический проект), будут и в нем рабочие места появляться.

Хотя, конечно, есть в Николе и такие мужики, для которых работа – к девяти часам к магазину придти. Но и они не только пенсии родительские пропивают, а кому­-то огородик вскопают, дрова поколют (таких же мужиков, бывших колхозников, а ныне зарабатывающих по крохам на бутылку, видел я, например, и в беловской Тимонихе. Да где их нет нынче!).

Конечно, должен бы появиться местный человек, хозяин – то ли он фермерствовать будет, то ли колхоз восстановит – главное, чтобы возродилось сельское хозяйство – это основа жизни крестьянина. Без работы на земле, без коров и лошадей – какая же это деревня? А без деревни – что ж за Россия?

А будет у людей работа, уверенность в завтрашнем дне – будут и праздники, не искусственные (как «праздник коровы»), а настоящие, народные, те, которых сама душа просит.

Возрождение своей земли, наверное, должно начинаться и с понимания, на какой земле мы живем. Восстановление храма, краеведение (а правильнее бы – родиноведение) – это тоже шаги к возрождению. Не только же на грядках и в поле возрождение.

Будущее Николы и в стихах Николая Рубцова. И сегодня живы те, кто помнят его и признают, что тогда Рубцова не понимали. «Как это – молодой мужик не работает! Все на сенокос, а он за грибами… Конечно, он здесь был просто чудиком». Вот так и говорят… А теперь уже все знают, что он гений, что писал прекрасные стихи. Но ведь, как сказал другой наш национальный поэт, Сергей Есенин: «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстояньи». Теперь­-то уже все увидели, кем был и кем стал Николай Рубцов.

Не воспой он эти места, эту церковь, еще недавно пасшихся у реки коней, реку – что было бы тут сегодня? Неизвестно.

Вслед за ним мы шепчем: «В этой деревне огни не погашены…»

И огни не гаснут!

5.

Утром я вышел на крыльцо «Бирюзового дома» и пошел по улице. Опять любовался домами, дворами, поленницами дров…

 «Улица им. С. Мужикова» – таблички на домах. А вот и памятная доска на крепком деревянном доме под номером 11. Калитка во двор приоткрыта, я вошел и прочитал: «В этом до­ме проживал участник Чечен­ской войны Мужиков Сергей Леонидович. 1975 – 1995 г.г. Награжден орденом Мужества посмертно».

А в огороде запотрескивал мотор культиватора. Я прошел в огород – молодой мужчина окучивал картошку. «Брат», – сразу подумал я. Он увидел меня, остановил технику, подошел. Пожали руки. Я назвался. И он сразу же коротко рассказал о себе. «Мама все время дома – приходите», – сказал на мое желание поговорить с матерью…

Вечером я снова был у этого дома. Дверь на крыльце по-­деревенски не заперта, я прохожу по ступенькам на мост, соединяющий двор и избу. Стучусь в дверь и, не дожидаясь ответа, открываю, вхожу. Навстречу мне идет женщина в скромном платочке, с простым лицом… Нина Николаевна Мужикова.

– Живу с младшим сыном Алексеем, – рассказывает она. – Всего пятеро было. Сергей погиб в 95-­м. Две дочки в Тотьме. Еще один сын женатый здесь живет. Сама я местная, 1947­-го года рождения. Тут родилась, тут и выросла, кончала восьмилетку. Нас у родителей было четыре девки. Двое не живы, одна в Рослятине, старая. Я младшая и то уж старая, – усмехается.

– Дояркой работала всю жизнь в колхозе «Никольский». В деревню Фатьянку вышла замуж, раньше ведь все кругом деревни были. Десять лет на Фатьянке жили. Потом здесь этот дом стали строить с мужем, брали ссуду… Муж в 1999 году умер. Оставил меня. Тоже в колхозе работал. Так вот…

… Если честно, я не знаю, зачем я пришел в этот дом. Казалось бы, никакого отношения к Рубцову или затеваемой Кошелевыми «Школе русского слова» не имеет эта, к сожалению, и не редкая история о том, как жил деревенский мальчик, учился, пошел в армию и там, выполняя свой долг, погиб… Но почему-­то я не мог не придти сюда. Почему­-то я знал, что я должен придти и смотреть в выцветшие от слез глаза матери, слушать ее простой рассказ, видеть эти фотографии…

«Как много желтых снимков на Руси, в такой простой и бережной оправе!»

– Сережа­-то здесь восемь классов закончил и учился в СПТУ в Тотьме… От училища потом два букета посылали ему на кладбище, на могилку. В 18 лет сразу призвали его. Сначала в Германии служил. Потом их в Курск перевели. Два месяца ему служить оставалось. И всё, нет писем и нет… Извещение принесли – я тут и упала. Привезли в цинковом гробу. Не дай Бог никому. Всей деревней собрались, военные были. С жалобной музыкой хоронили. За рекой кладбище… Награжден орденом Мужества. В музее орден-­то, в Тотьме… Не хотела жить. Ладно другие­-то дети есть дак… Леша­то у меня – копия Сережа. Тридцать два года, все неженатый. Работает на палочках. (На фабрике по производству палочек для мороженого – Д. Е.)

– Все газетки о Сереже берегу. А вот в «Книге памяти» про него, вот еще в книге «Крест памяти». В школе его портрет висит. И улицу назвали в честь него. Доску на доме не так давно установили, года три, наверное, назад – сельсовет. Квартиру просила сразу. Говорят, положена мне квартира. И ничего. Уже девятнадцать лет прошло, я уж старею. Печи скоро не смогу топить. В сельсовет обращалась. Сказали, что квартира будет. Не знаю уж, дождусь ли…

– Еще один сын Александр здесь живет, работает в пожарном депо, а дочери в Тотьме. Трое внуков… Меня фотографировать не надо, незачем… Хоть бы его то бы не забывали, а меня­-то чего…

И вдруг она сказала… У меня даже мурашки побежали по коже…

– Сегодня у него день рождения. Двенадцатое июня. Тридцать девять лет исполнилось
бы…

Когда шел от Мужиковых, вспомнил еще рубцовское:

« – Скажи, родимый, будет ли война?

– Нет, – говорю, – наверное, не будет.

– Дай Бог, дай Бог,

Ведь всем не угодишь…»

А война­-то идет. И не где­-то там, а уже на нашей украинской земле. И снова гибнут чьи­-то сыновья…

Дмитрий Ермаков.

Продолжение рассказа о сегодняшнем дне малой родины Николая Рубцова следует.

 

 


117