СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ…


Я вот думаю, что такое творчество, отчего оно, зачем?.. Каждому ли дано быть творцом? И нужно ли?.. Вот и разговариваю с разными людьми – с музыкантами, писателями, крестьянами, артистами, пытаясь найти ответ на этот вопрос, который почему­-то волнует меня.

Сегодня беседую с вологодским художником, членом Союза художников России, участником многих выставок Владимиром Яковлевичем Григорьевым. Мы встретились в его мастерской в Вологде, в здании на улице Марии Ульяновой… А в разговоре выяснилось, что одно время Владимир Григорьев работал в мастерской на улице Гончарной, в этом же доме прошло мое детство – мир тесен…

– Я коренной вологжанин, родился в 1962 году, – рассказывает Владимир Яковлевич. – Наш дом был самый последний по улице Герцена, дальше – керосинка, за ней – частный сектор. Квартира коммунальная – на три семьи, жили дружно. Рядом с домом и сейчас протекает речка Шограш. Тогда это была еще настоящая река. Весной она разливалась, и мы на самодельных плотах, на дверях плавали по ней. Родители нас, конечно, ругали, там ведь и утонуть можно было. Зимой катались с железнодорожных насыпей на «утиках» (это короткие обрезанные лыжи).

Мама моя по профессии педагог, отец ушел из жизни, когда я еще маленький был. Отец рисовал, но профессиональным художником он не был. В доме всегда были цветные карандаши, акварель, гуашь… И мне с раннего детства нравилось рисовать. Потому что получалось. Если бы не получалось, я бы и не стал этим заниматься.

И когда стал ходить в ДХШ (детскую художественную школу), мне было интересно там учиться. А у большинства ребят как? – их родители в художку отправили, чтобы на улице не болтались. Ну, так они и учились – шаляй­-валяй… Школа тогда была в центре, на Каменном мосту. Директором был Юрий Александрович Баранов.

В 1977 году я закончил восьмой класс. Окончилась и учеба в ДХШ. И поехали мы, девять человек, по горячей рекомендации Юрия Александровича Баранова в Ивановское художественное училище, хотя обычно из Вологды поступали в более близкое училище в Ярославле. Почти все поступили, хотя конкурс был приличный. Жили по съемным квартирам. Было это весело, интересно… Мне было пятнадцать лет! Уже тогда старались мы и подрабатывать. Находили так называемые «халтуры» – делали панно, оформляли стенды, «наглядную агитацию» всевозможную для самых разных организаций.

Именно в годы учебы в Иванове пришло понимание, что я хочу быть именно профессиональным художником. Это особое ощущение – когда видишь, что можешь передать в работе то, что хочешь передать, изобразить.

Но, конечно, училище не всех делает профессионалами. Очень многие, и особенно девушки – отучились и забыли. Кто­-то, в лучшем случае, пошел преподавать в детскую художественную школу, кто-­то – вести кружки. Кто-­то сегодня работает профессионально, но не является при этом членом Союза художников, а кто­-то и вовсе работает в другой сфере, например, на стройке. Причины этому самые разные. Навыки, получаемые в школе, в училище, конечно, остаются на всю жизнь. Но, видимо, изначально – кому-­то дано быть художником, а кому-­то нет.

Жаль что тогда, после училища, никто мне не подсказал поступать дальше, ну, например, в Суриковский институт. Сейчас я очень об этом жалею, чувствую, что профессиональных навыков мне не хватает.

Мы, несколько человек, после окончания училища попали служить в одну дивизию. Все, как художники, куда­-то приткнулись: в учебку, в штаб… Мне же довелось служить в боевом полку. Так что я нес боевое дежурство «на точке», а возвращаясь в часть, делал все, что обычно армейскому художнику приходиться делать – «боевые листки», стенды, плакаты, а потом опять на дежурство. Служил я в ракетных войсках стратегического назначения.

В штабе дивизии я познакомился с прапорщиками­-художниками. Они меня уговаривали оставаться на сверхсрочную, мол, дадут потом направление в студию военных художников имени Грекова… Но поглядел я на этих вечно пьяных прапорщиков и не захотел на сверхсрочную. Вернулся после демобилизации в Вологду.

Устроился работать на ВРЗ. Раньше ведь везде, в любой самой маленькой конторке, а уж тем более на заводе, нужен был художник­-оформитель. Вот этим я и занимался – оформлял стенды с портретами членов Политбюро ЦК КПСС, рисовал графики соцсоревнования и т. д. Работая на ВРЗ, можно было подрабатывать еще в нескольких местах, так что в материальном плане в то время тоже все было нормально. Удавалось и что-­то «свое» рисовать. Те времена вспоминаются как веселые, радостные… Но что­-то уже и тогда не давало покоя, чего-­то не хватало мне. Хотелось не просто для себя что­-то сделать, а и что-­то сказать людям, выразить свое мировосприятие, что-­то оставить…

Чем отличается творческий человек от других? Проходит один человек – он ничего не видит, не замечает, проходит другой – тоже. А идет Художник (писатель, поэт, человек, занимающийся изобразительным искусством) – он замечает. А потом тот, который прошел мимо и не заметил, увидит эту картину или прочитает повесть и скажет: «Да ведь это так и есть!» И может, он задумается: почему же он­-то этого не увидел?.. Вот, наверное, для этого надо работать, ну, пытаться во всяком случае. И я стал пытаться…

…Здесь я позволю себе прервать прямую речь Владимира Григорьева…

С устроенного под потолком стеллажа Григорьев одну за одной достает картины, на холсте и на ДВП. Много пейзажей. Виды Вологды, Тотьмы, Великого Устюга.

– Начал я с пейзажа… В основном, это городской пейзаж. Но главное – не что, главное – как. Пейза­жи, церкви многие рисуют. Главное – как это преподнести, – размышляет художник.

А я бы еще добавил вопрос – «для чего?». Для чего ты это делаешь?

Художник Григорьев тоже думает об этом:

– Городской пейзаж, если формально подойти к этому – ну, дом и дом… На заднем плане шпиль какой­-то церкви… И что? О чем это говорит? Если это просто дом – сходи и сфотографируй. Или, чтобы показать свое профессиональное мастерство? Но бывает так – профессионально все сделано, мастерски, а не цепляет. А надо зацепить, даже пейзажем, даже натюрмортом. Вот у меня есть работа «Девятое марта»…

Уже название этой картины говорит о многом. Поэтому я не буду ее описывать…

Вот еще не законченная – «Слетелись». Черные лимузины и черные вороны… Переход от пейзажа к социальной теме. Где­-то, в этой социальности, художник и прямолинеен. Но, может, так и надо. Ведь и писатели, даже большие художники слова, иногда обращаются к публицистике. Ну, когда – «не могу молчать».

Вот – «Вологда, утро рабочего дня»… А вот и «деревенские».

– Моя жена Людмила родом из Криводино Грязовецкого района, там есть дом, часто туда ездим… Мне очень повезло с женой, она понимающий человек, никогда не говорила – плюнь на творчество, мне деньги нужны. У нас дети, уже и внуки…

И еще картины, картины…

– «Старые качели» – воспоминание детства, это парк ВРЗ, мой любимый… «Старая Вологда. Первый снег».

– Жалко, что уходит старая Вологда?

– Конечно, жалко! Меняться в жизни что­-то должно, да, но посмотрите с центром города что сделали! Слов этому не могу найти…

Вот картина «Точечная застройка». Название тоже «говорящее».

Еще картина – две ноги (мужчина и женщина рядом идут, может, и под руку), лужа, в луже две птицы отразились, ключ на асфальт упал… Да это же готовый рассказ! Но только я-­то вот тот ли рассказ вижу, который художник рассказывает? Нет, скорее всего. И каждый своё увидит. Или ничего не увидит…

– Пусть каждый свое увидит – главное, чтобы хоть что­-то увидели, пусть каждый свое подумает – главное, чтобы хоть что-­то подумали, – говорит художник.

Вот этот триптих из Тотьмы. «По волнам тотемского лета» называется. Интересная композиция, не просто три последовательных пейзажа, а еще внизу и «привет оформительскому прошлому» – пространство, занятое надписью печатным шрифтом «Тотьма­-лето, Тотьма­-лето…». Отдельно каждый по себе пейзаж прошел бы и незамеченным перед глазом. А тут зацепило. И вспомнил и я «мою» Тотьму…

«Встреча» – старушка стоит у старого дерева. На поводке у нее кошка… Бабушке это дерево старое напоминает ее молодость, может, еще что­-то. А на дереве крест – оно к вырубке предназначено. Мешает новой жизни, строительству…

– У меня давно старые деревья ассоциируются с пожилыми людьми. Сколько их так вырубают. Просто ставят крест и всё, и ничего уже нет. Завтра приедут и спилят, даже и пенек выкорчуют. Так и с людьми…

Есть в творческом багаже Владимира Григорьева портреты неизвестных и известных людей. Вот Шаламов, Рубцов, Яшин…

– Мне кажется, я приблизился к образу Яшина в период его болезни, когда он писал свое «завещание», помните?..

Здесь я приведу строчки из того предсмертного Яшинского послания: «Оглядываясь назад, я думаю о том, что мы неправомерно много тратим времени на ненужные хлопоты (на всякие якобы теоретические изыскания и разговоры о сущности поэзии, путях ее развития, о традициях и народности), когда… нужно просто писать. Писать, у кого пишется. Писать, пока пишется. Писать, пока хочется, пока тянет к столу. Писать и писать, а там… видно будет, что чего стоит, кто чего сможет достичь… Разные же теоретические сочинения и выкладки пускай берет на себя кто­-то другой, из тех, кто, вероятно, умнее нас… А дело художника – сидеть и трудом своим, постоянной творческой напряженностью, сосредоточенностью и прилежанием расплачиваться за великое счастье жить на земле».

– Я бы это «завещание» повесил над столом каждого пишущего человека, – говорит Владимир Григорьев. – Именно читая это его завещание, я работал. И картина называется незаконченной его строчкой – «Спешите делать…» Спешите делать каждый свое дело.

Мне же очень понравилась работа, которую автор назвал «распашонка». Складень из пяти (одна в центре и четыре по краям) картин. «Горница» называется. Действительно, будто в большом деревенском доме светлая горница распахивается перед зрителем… Половики тканые, птица счастья под потолком… Туда войти хочется, побыть в ней, хочется сказать: «В горнице моей светло…»

Я знаю, что мой разговор с художником Владимиром Яковлевичем Григорьевым еще не закончен. Потому что мне интересно с ним говорить. Мне интересны его картины. Мне интересно, что будет он рисовать дальше, куда пойдет, на что укажет будущему зрителю. Ведь настоящий художник, кроме всего прочего, помогает нам жить внимательнее. Ну и – спешить делать…

Дмитрий Ермаков.


117