О чем молчат Опоки


Деревня Опоки Великоустюгского района стоит на реке Сухоне. Берега в этом месте высоченные, крутые, слоистые, стенами стоят над окрестными деревнями. Миллионы лет спрессовались в горизонтальные полосы, выложившие берег. Каждая тонкая полоска – тысячелетие. Может быть, и динозавров видели эти берега, и много еще чего они видели, да молчат, уже не расскажут. Пройдет время, и наша жизнь – крошечные деревни и огромные города – все спрессуется в тонкую полоску на каменном молчаливом берегу, и вот эта старая деревня на Сухоне тоже. А пока в Опоках еще живут последние старики, пусть не молчит, рассказывает деревня.

* * *

Я приехала в Опоки, никого из местных не предупреждая, ни с кем не договариваясь. Да и местные­-то – последние четыре старухи, которых зимой дети увозят в город. Домов в деревне много, но больше пустующих или дачных. По обеим сторонам – туристические станции, гостевые домики, как говорят, это и есть будущее нашей деревни…

Шла по деревне, а над одной избой дымок вился. Постучалась. Встретили меня, как будто я дорогой, долгожданный гость. На порог вышла Галина Ивановна, старожил, одна из последних здесь. Познакомились.

– Журналист – хорошо… Журналисты здесь часто бывают. Один сюда издалека приехал, я его на берегу увидела, за руку в дом привела, накормила. Он сначала стеснялся, а потом признался, что с дороги и, правда, голодный. Потом
не раз еще приезжал, помнит. И вам повезло. У меня сегодня гости, пироги на подходе…

К Галине Ивановне в этот день приехали сын, взрослая внучка и правнучка Карина, тоже не маленькая уже. Это для них бабушка печет старинный хлеб – «мягкий». Так и говорит: «Сейчас мягкого напеку…». Замесила белое послушное тесто, на полосатых полотенцах лежат хлеба, ждут, когда с полотенца их на деревянную лопату перевернут и в печь перекинут. Она говорит, что рецепт простой – «да ничего тут нет!». А дети говорят, что не выдает она главных секретов, что шепчет что-­то хлебу. И я краем глаза вижу, что быстро и мелко крестит она его. Сын Михаил рассказывает, что знает она, что шептать, что и лечила она их в детстве, зашептывала любую болячку, что карты раскидывает и что скажет, все сбывается. Галина Ивановна отнекивается, а потом добавляет: «Так это не я говорю, это карты говорят».

– Мам, а помнишь, какую бражку варила? Как­-то раз родственники ног не могли унести после нее.

 – Врешь, все врешь…

А потом из печи появляются мягкие. Мне дают ломоть горячего хлеба, от одного только запаха которого забываешь обо всем. Хлеб пышный, а пальцами легко сжимается до тонкой полоски, отпустишь – он опять пышный. Сыплют мне на ломоть горсть только собранной лесной малины, белый хлеб тут же пропитывается ее соком, начинается разговор…

Белая да Порог – Москвы уголок

(рассказ Галины Ивановны)

– Я родилась в этой деревне в 1928 году и прожила здесь почти всю жизнь. Только пятнадцать лет жила в другой деревне, куда замуж вышла. Потом вернулась сюда опять... Раньше деревня называлась не Опоки, а Порог. Порог – потому что река в этом месте мелкая и очень быстрая, опасная…

Деревня была очень большая, красивая… Говорили про наши места: «Белая да Порог – Москвы уголок». Народ жил хороший. В детстве я не слыхивала, чтобы имя кричали, люди друг друга звали только по имени-­отчеству. И добрый был народ, очень добрый. Теперь приедет чужой человек в деревню, его в дом не пустят, побоятся. А я помню, как нищие по деревням ходили. Их здесь и накормят, и ночевать пустят, и в бане вымоют. И сама я нищих в дом приводила, помню…

Работали все, работали, много, трудно. Вокруг здешних деревень все колхозы были. По реке катера ходили, лодки, пароходы, баржи. Совсем давно и бурлаков видела. Плохо подниматься по реке было, опасно. Вот и начали шлюз строить. Когда стройка началась, приехали начальники, сказали всем освобождать дома. Люди разъехались, кто куда смог, в дома начальство заселилось, а на краю деревни для заключенных бараки поставили. Мы все равно каждый день в деревню приходили – работали, а потом, когда лагерь закрыли, все вернулись в свои дома.

Заключенные жили на мысу. Это в конце деревни, где сейчас крест и гостевой дом. Очень их было много… Они должны были построить шлюз и плотину. Заключенные были голодные, умирали, их целыми машинами увозили. Мы здесь в колхозе работали, утром придем – а их уже целая машина накладена. Всех в общую яму. Там, где она была, крест на угоре теперь стоит. Все на наших глазах, а мы детьми были…

Они все хорошо построили, уже мост был, плотина, мы уже за реку на конях ездили, а первый же ледоход все унес.

Плохую жизнь я прожила, трудную. В войну мне было двенадцать, а работала с семи лет. Боронила на конях, пахала, в лесу работала. В войну голодно было и трудно. Ели клевер да крапиву. Придем с работы едва живые, а тут бригадир в окно стучит, вызывает. Зовет на гумно молотить. Ну, мы и идем, еще и в ночную смену. Молотим под фонарями. А какой от тех фонарей свет? Так и работали, бывало, день и ночь. Денег нам не платили, работали мы за мякину, иногда муку давали. Если, конечно, дневную норму сделаешь. А нормы были… Сена, помню, надо было сорок соток накосить. Представляете, сколько это? Лен – его надо было пять соток надергать. И так каждый день! И никакой поблажки нам теперь за это нет.

Потом я еще возила сдавать зерно. Нужно было пять мешков по девяносто килограммов перевезти за семь километров. Сначала по реке. Мешки в лодку погружу, к лодке лошадь привяжу и так на другой берег. А потом на телегу, да семь километров, да в угор. Бывало, лошадь телегу не могла вытянуть, вместе с грузом скользила вниз, я боялась, что убьюсь. Под телегу кирпичи подкладывала и вместе с лошадью тянула ее. На день из еды мама давала мне два сочня. Иногда три. Один я обычно относила бабушке с дедушкой, а сама была голодная. А ведь еще и работать надо было. После седьмого класса встала за плуг. Потом еще лет шесть в лесу работала – подпиливала лес, возила. Получала хлеб и сушила его.

Замухрышка я была. Сама маленькая, худенькая, сухая, как кузнечик, а на работе всегда первая, не ленилась. И жили мы худо совсем, а идем на игрища – и весело. Просили у старух валенки, по очереди их, бывало, носили. Ой, как весело было на игрищах! Гармонья, да не одна, песни, пляски. С работы идем голодные, усталые, и все равно сразу за реку. Собирались там все девки, все робята, а нетрезвого не увидишь, не заведено у нас было такое. Как играли? Ну, вот придем в избу или на улицу, сидим. Парни выходят играть на гармоньях. Два парня выходят, кому какая девка глянулась, берут. Так две девки встают, и по парам они отплясывают по очереди. Потом другие пары танцуют, и так весь вечер. Весело, а и там долго не засидишься. Мама у меня строгая была. Во сколько скажет, во столько и идешь домой, никаких возражений не было. А то ведь и вицей настегает, и ночевать не пустит. У нее шестеро нас было, все выросли, все работали, внуки у всех ученые.

После войны пять лет жили еще голоднее. Потом все лучше стало и лучше. Теперь вот не понимаю, богато все живут, а спиваются. Как так? Мы после войны еще пуще работали. Выращивали много хлеба, все было всегда свое. В магазине хлеба купить нельзя было. С поля колоска не возьмешь. Вяжешь снопы, смотришь на колоски – а не возьмешь. За три куста картошки в нашей деревню женщину на 10 лет посадили. Были у меня брат и сестра, совсем маленькие. Ели мы тогда клевер, но и он в округе закончился. Остался только на колхозных полях. Вот они и пошли, глупые. Нарвали в корзины, домой несут, чтобы мама его сварила. Навстречу им председатель попался, спрашивает, откуда клевер. А они маленькие, не понимают ничего. Он весь клевер у них на дорогу вывалил и лошадью затоптал. А я в семье старшая была, мне боле всех досталось…

Сейчас деревня вся травой заросла, а раньше такого не было, все, что можно было, скашивали. Раньше все только свое ели и не баливали. Я, наверно, из железа сделана, раз все еще живу. Сейчас­-то жизнь стала хорошая, богатая, а вот не живется людям. Мы пусть худо жили, а страсти не видали. Никто нас не обижал, не пужал. Не запирались двери. А теперь живешь и боишься. Был случай – ночью залезли в окно прямо при нас, при полном доме людей. Где такое видано? Раньше уходишь, батожок к двери – и все.

Мы весело жили. Фильмы в клубе крутили. Ну как, в клубе… Приедет киномеханик с фильмом, мы простыню в сарае большом повесим, каждый из дома свой стул принесет. За деньги кино показывали. Не платили только те, кто ленту крутил, так у кого денег нет, те к механику сами лезут, покрутить просят, чтобы посмотреть. Поглядеть кино всегда хотелось, да нечасто приезжали. В соседнем Красном Селе под клуб анбар переделывали. Как приедут гости – мы все вымоем, лавок принесем, вот и клуб…

Замуж я вышла в Чермянино. Там все праздники гуляли всей деревней. А главным в любой деревне был престольный праздник. В Пороге это был Троицын день, а в Чермянино – Богородицын день. Храма не было, а вот праздник был. Все шли в один дом или на улице столы накрывали, если погода была хорошая. Несут все свое, сколько было всего: шаньги, пироги, мягкие, ватрушки, булки… Вот и в этом году это вспомнилось. Думала, не буду отмечать день рождения. А смот­рю из окна – одна бабушка идет ко мне, потом вторая, третья… Все, кто был в деревне, собрались, и все с подарками...

Мы выживали, как могли

(рассказ Михаила)

– Мама трудную жизнь прожила. Она и сейчас прячет кусочки по углам. Выкинуть что­-то из еды, даже порченное, ее не заставишь. Так сильна память о многолетнем голоде. И не понимает она, почему сейчас люди спиваются, плохо живут, когда у них еды вдоволь. Для нее, если есть еда, значит, жизнь хорошая.

Теперь тут туристов много, места наши считаются интересными для гостей. Даже с Москвы начальство несколько раз тут бывало. В мое время такого не было, зато людей больше жило. Вот, например, все туристы сейчас едут на фонтан. Но его не так давно таким высоким сделали. Раньше он был ниже, и использовался как автопоилка для фермы. Надои с его воды были очень высокими. И стерлядь в этом месте тазами да мешками таскали. Вода в фонтане чуть солоноватая, но в Москве ее исследовали, сказали, что никакими полезными свойствами она не обладает. Бывает, люди ездят на фонтан специально за водой. А между тем, такая же вода бьет на краю деревни, только не так сильно, из колонки. И фонтан, и колонка появились, когда здесь геологи нефть искали. Нефть не нашли, а вода пробилась.

Опоками называют строительную смесь, а еще горную породу. Вроде бы, перед стройкой переименовали деревню. Раньше она называлась Порог, а соседняя – Святая Гора, потому что место это на реке называют Святой ручей. Советская власть переименовала Святую Гору в Красную, но я нередко слышал, как наши места продолжали называть «святой ручей», «святое село». В этих местах не только мама всю жизнь прожила, но и предки по материнской и отцовской линии. По маминой линии все были крестьянами, а по отцовской кого только не было. Цыгане, священники, владельцы конюшен, мельниц, пароходов. Всех и не проследишь. Нас у мамы четверо детей, и у всех волосы разного цвета… В селе Кичуга, в пятнадцати километрах от Опок, наш прапра…прадед дорогу построил. Ее называют «Митькина дорога», она начинается от Кичуги, идет семь верст до Богоявленского храма, и о ней в народе интересная легенда ходит. По поверью, Митька с детства много болел и дал Богу обет, что, если он излечится, то сделает что­-то полезное людям. Бог услышал его молитвы, и Митька выздоровел. Он решил построить для людей дорогу до храма и взялся сделать это в одиночку. Строил дорогу через лес, через болота. А питался в это время только сухарями, вымоченными в родниковой воде. Сейчас в Великом Устюге даже продают такие сухари с названием «Митькины». Эту историю мы и раньше слышали, еще не зная, что Митька – наш предок.

Наше поколение тоже трудно жило. Но как-­то выживали, вырастали сильными, здоровыми, умными. Я в детский сад не ходил, а за маленькими детьми никакого присмотра не было, жили мы, дети, дикарями. В лесу бродили рядом со змеями, бывало, медведей в овсах видели. Купались без взрослых до посинения, с мая по сентябрь, бывало, целый день в реке сидели…

Потом в школу пошел. Школа у нас была маленькая, одна учительница на четыре разных класса. Первоклашки, второй, третий, четвертый класс – все сидели в одной комнате. Причем, в то время между первоклашками и четвероклассниками могла быть солидная разница в возрасте. «Пятиклашки», например, совсем взрослые были, девушки уже невестились. Учительница по очереди занималась с каждым классом, кому-­то объясняет материал, кому-­то задание дает. И так каждый день шесть часов. И перемены в этой комнате проводили, и обедали тут же. С пятого класса учился я уже в Полдарсе, за пять километров. В любую погоду идешь, хоть в снег, хоть в мороз. Осенью на велосипеде, зимой на лыжах или по реке на коньках-­снегурках, которые на валенки цеплялись. Утром съешь, что дома есть, а на день мама давала пятнадцать копеек. Это булка и чай. И ничего, из деревенской школы смог поступить в институт в Питере. Причем в первую же зиму попал на лыжный забег, там были одни разрядники, а я легко всех обогнал. Мне сразу разряд по лыжам дали. Такая вот была тренировка.

Жили без отца. Он рано погиб. Мама поднимала нас одна. Работала столько, что, помню, иногда приходила с работы и засыпала в одежде – раздеться сил не было. Жили бедно, голодно. Как мы, дети, радовались приходу весны! Пили березовый сок, срезали сосновые пласты под корой. Ловили майских жуков, это была лучшая наживка для рыбы, которую мама потом продавала. В конце мая появлялась в лесу кислица, в июне – дудки, земляные орехи. А уж когда появлялся лук и поспевала земляника, мы были спасены! Земляники росло много, мы ее собирали трехлитровыми банками, ели с молоком. У нас было три огорода, но с них нам ничего не давали есть: все шло на зимние заготовки. Оставшись одна с четырьмя детьми, мама всю жизнь посвятила нам. У нее было сразу пять мест работы. На мельнице работала, возила хлеб, убиралась в клубе и в двух конторах.

Мы выживали, как могли. Но это была хорошая школа жизни. Когда я служил в армии, нас такой кашей кормили, что почти
у всех проблемы с желудком на­чались, а мне – ничего. На перекладине по сто переворотов делал. В лесу зимой могу спокойно спать.

Была у нас корова, много куриц, овец. Сенокос был – как вспомню сейчас, так и вздрагиваю! Нужно было пять больших стогов для коровы сметать. Все так жили. Но главное, что люди раньше и вправду добрые были. Сколько раз мама рассказывала, как ходила до Великого Устюга пешком. И если встретит ночью на дороге человека – обрадуется. Сейчас ночью в дороге встретишь человека, испугаешься…

 

Светились люди добротой

(рассказ внучки Наташи)

– В девяностые годы здесь я жила каждое лето. Так-­то мы с родителями в Мурманске жили, но с первого класса меня сюда на все каникулы отправляли к бабушке. В то время здесь в каждом доме кто­-то жил постоянно. Молодежи, приехавшей на лето, собиралось пятнадцать человек и больше. Дни напролет мы играли. Купались с мая по август каждый день. Сейчас место, где была «зона», зарастает, а раньше там был сенокос. С Полдарсы мимо деревни шло каждый день огромное стадо коров. Пастух к тому времени обычно был уже пьян, ему в каждом дворе наливали. Мы на лошадь садились, ездили по очереди, кто как мог. По деревне ходили босиком.

В «зоне» росло много земляники, а на «головке» – так мы называли остров на реке за деревней – жили чайки. Сидели по всему берегу. Их было столько, что сюда даже приезжали ученые и кольцевали их. Кто­-то из детей яйца собирал, мы, бывало, чаенышей домой приносили вместо попугаев. Собак и кошек было много, они от нас, городских детей, просто прятались! У нас ведь не было никаких животных, нам с ними очень интересно было.

В деревне стоял старый не­рабочий зерноток, огромный сарай со старыми большими машинами. К 88­-му году, когда я начала сюда ездить, они уже не работали.

Деревня в 90-­е годы была живая, но еще без туристов. Да и машин почти не было. Не было сюда и дороги такой, как сейчас. Последние два километра шли пешком со всеми сумками. По реке с Устюга сюда ходила «Заря». Пристань была у каждой деревни, и проходила она два раза в день – в 8.20 и в 17.20. У всех домов в то время были лавочки. И я хорошо помню, что, когда приходила «Заря» и останавливалась у причала, все выходили на нее смотреть. Это было главное событие дня. Люди бросали все дела, чтобы посмотреть на «Зарю».

Сейчас туристов много, летом каждый день приезжают. Все ахают, какие места необыкновенные! А мы и не замечали никогда,
что в каком­-то особенном месте живем, для нас это не красота, не достопримечательности, а просто родной пейзаж. Привыкли.

В моем детстве жители помимо коров все держали овец, коз, у Черемисиных были лошади. Черемисиных тетю Валю и дядю Колю я хорошо помню, их внучки были моими подружками, дружим мы с ними до сих пор. Вообще, те, кто приезжал сюда на лето, связи не потеряли, те, кто живут поближе, дружат.

Народ здесь и вправду был очень добрый. Сразу вспоминаю тетю Нюру – я в жизни не встречала человека добрее. Бывают такие люди, которые как бы поглощают тебя своей добротой, доброта которых почти осязаема, ее чувствуешь, подпитываешься ею. Может быть, это и называют энергетикой. Вот такой была и тетя Нюра. Она была старенькая, умерла в восемьдесят шесть лет. Даже ее внешность была такой, что взглянешь, и сразу поймешь, что этот человек злого тебе не сделает. Такая она была спокойная, умиротворенная, мудрая. Она была очень верующая – как и почти все в деревне – и строго следовала вере.

Мы, дети, могли зайти, в об­щем­-то, в любой дом. Везде нас пускали, поили чаем, никогда мы не слышали ни от кого, что мешаем, а ведь компанией большой ходили. Моя бабушка никогда не заставляла меня ничего делать, наоборот, все позволяла.

Наш дом – это две избы, соединенные коридором. Одной избе больше ста лет, другую пристроили больше пятидесяти лет назад. Бабушка рассказывала, раньше народу в деревне было столько, что в каждом доме жили несколько семей. Одна комната предназначалась одной семье. Вот где сейчас лук храним, на поветях, там спали.

В избе хранятся вышитые рушники, картины крестиком. Раньше было много старинной утвари – самовары с сапогами, чайники, лампы, старинная гармонь, но она все раздала.

Наша бабушка в семье только одна не игрок. Ее братья и сестры все играли, кто на чем – на гитаре, гармони, балалайке. Сестра Тоня несколько раз выступала для передачи «Играй, гармонь», даже в Москву ездила. Сама сочиняет музыку, сколько могла, на свадьбах выступала, ее много приглашали. Ее и сейчас для местного телевидения в Устюге иногда снимают...

* * *

Правнучку Карину из Мурманска в Опоки привозят на неделю­-другую летом. В деревне даже в каникулы почти не бывает ее сверстников. Вся деревня зарастает высокой травой, которую раньше за неделю вытаптывали всю коровы, козы, дети…

Александра Смирнова.


117