Встречи с Беловым


Не так уж много раз и видел-­то я Василия Белова, еще мень­ше разговаривал. Но были, бы­ли случайные и неслучайные встречи, были и разговоры…

Я РУССКИЙ

Год 1992, весна или лето. По улице Октябрьской навстречу мне идет Василий Белов (кто ж из вологжан не узнает его!). Я сперва промахнул мимо. Потом, кажется, и для себя самого неожиданно, остановился, оглянулся…

– Василий Иванович, здравствуйте, – подошел к нему.

– Здравствуйте, – голову чуть набок склонил и в голубых глазах заинтересованность.

– Василий Иванович, вы недавно выступали на радио и сказали, что в протестантизме чувствуется какая­-то ограниченность…

– Да, сказал, – глаза сузились.

– Но ведь так можно сказать, что и в православии чувствуется ограниченность…

И тут, как в стихотворении Александра Романова «Очки Белова», «зрачки, что крючки» – будто вцепились в меня:

– Вы русский? – тоже, будто крючком, вопросом зацепил.

– Да, я русский.

– Значит, вы ещё мало думали, – уже мягче сказал Белов, развернулся и пошагал своей дорогой.

Очень скоро я понял и его правоту, и причину некоторого его раздражения. Вскоре же написал я статью под названием «Я – русский», и она была опубликована в областной молодежной газете «Ступени».

Кажется, Василий Иванович забыл тот короткий разговор. А я помню.

 

ТАКОЙ ДЕНЬ

А уже познакомились мы в 1993 году, осенью. Проводился областной семинар молодых авторов. Именно на том семинаре Белов сказал: «Поздравляю общественность Вологды с появлением нового писателя – Михаила Жаравина». На том же семинаре нам, молодым авторам, говорил Белов: «Подумайте, вы вступаете на не просто опасный, а на смертельно опасный литературный путь…»

Белов говорил и о моих рассказах. Точнее – обсуждались некоторые мои рассказы (первые прозаические опыты), а Василий Иванович говорил лишь об одном из них. О рассказе «Такой день». И не только говорил, он на листочке с рассказом сделал две карандашные пометки. Слово «сел» исправил на «уселся», а еще одно слово обвел и стрелочкой перенес в другую часть предложения…

Одним из самых значительных в жизни стал для меня тот день.

Самым дорогим для меня стал тот листочек…

 

ВОПРОС

Вот уже после семинара он и стал меня узнавать. Никогда не сделает вид, что не заметил – подойдет, поздоровается, руку подаст, спросит о чем-­то…

Я подрабатывал дворником. Участок мой – «Старый рынок». Половина шестого утра. Мету. Поднял опрокинутую урну, собрал рас­сыпанный мусор…

Гляжу: коренастый, в черном костюме, в темной рубашке идет энергично, будто по какому-­то важному делу, Василий Белов. Меня увидел:

– Привет! – улыбнулся, подошел, руку протягивает.

Я торопливо, смущенно, стягиваю грязную рабочую рукавицу…

Белов будто не заметил моего смущения, руку пожал, кивнул на мусор:

– Как думаешь, почему люди урны переворачивают? – Не дождавшись ответа, добавил: – Ведь добрые-­то дела приятнее де­лать…

Я пожал плечами.

– Вот в чем вопрос! – подняв указательный палец, сказал Белов. Снова пожал мне руку и, деловито, пошел в сторону реки… Без двадцати шесть утра…

На всю жизнь мне вопрос задал.

 

 «Как умею…»

Переполненный автобус. Белов сам протиснулся ко мне. Подал руку. Что­-то спросил…

– Плохо пишешь, Вася, – подвыпивший мужик сбоку откуда-­то сказал.

Сколько, наверное, таких вот «критиков» считало долгом своим поддеть Белова. «А просто так, чтоб не зазнавался». Лезли с дурацкими и просто ненужными разговорами, вопросами. Лезли-­то, чтоб хоть так прикоснуться, стать и самим заметными хоть на мгновение, чтобы похвастать, может, потом: «Да я Васе Белову сказал…»

А он только усмехнулся тогда:

– Плохо? Ну, как умею… – меня по плечу хлопнул: – Пока! – и неожиданно ловко и быстро протиснулся к выходу, в тот же момент автобус остановился, двери со скрипом раскрылись. Белов вышел. А тот «критик»… Я его уже и не разглядел потом в автобусной толкучке.

 

ПОЖЕЛАНИЕ

Александр Цыганов спросил:

– Вы не могли бы помочь Василию Ивановичу получить книги из типографии?

Конечно! Конечно, я могу!

И вот «Нива» Белова стоит у «окна выдачи готовой продукции» областной типографии. Получаем перехваченные жестким синтетическим шпагатом пачки. В них, судя по надписи на упаковке, «Рассказы о всякой живности». Подхватываем с ползущей ленты конвейера и укладываем в багажник машины. Белов, Цыганов, я. Потом едем к гаражу Белова, где­-то за «ликеркой». Перекладываем книги в гараж. И тут уж я, грешен, сам попросил у Василия Ивановича книжку. Он стал разрывать упаковку и об шпагат, не сильно, но порезал руку. Достал две книжки. Тут же подписал и мне, и Александру Цыганову…

Потом пешком шли в сторону дома Василия Ивановича, и он хвалился: «Я теперь каждое ут­ро зарядку делаю! Вот такое упражнение делаю, и вот такое…» Тут же посреди тротуара и пока­зывал, делал вращения и рывки руками. Люди оглядывались. «Хорошие упражнения?» – добивался от меня Белов (он, как мне кажется, с каким-­то особым уважением относился к моим занятиям спортом и тренерской работе). «Хорошие, Василий Иванович, хорошие…»

«Диме Ермакову, с пожеланием хорошей литературной дороги», – написал он в той книжке. Спасибо, Василий Иванович, за пожелание…

 

ОДНАЖДЫ

Однажды зашел в помещение Вологодского отделения Союза писателей (три соединенных кабинета на Ленина­2). Сидит почему­-то Василий Иванович, один. Палку в пол упер и обе руки перед собой на рукоять палки положил. Потому и запомнились его руки, кисти. Небольшие, как ни странно, пухловатые. И на одной (не помню правой или левой) бледно­-синяя старинная наколка: «Вася»…

И так мне стало… Думаю: «Если сейчас не скажу, будет ли еще случай…» Шагнул к нему: «Василий Иванович, спасибо вам за все».

Взглянул он на меня светло-­голубыми глазами, покачал головой белой:

– Дима, и ты… Мне же стыдно…

«За что же стыдно­-то, Василий Иванович?» Не спросил я его… А и не надо об этом спрашивать…

Были и еще встречи (даже однажды в квартире у Василия Ивановича побывал, бывал и в Тимонихе), были и разговоры…

Главное, что был он, Белов. И есть. И будет.

Дмитрий Ермаков

 

 

 

Лад

Василию Ивановичу Белову

Археолог русской жизни,

Слова сеятель и жнец,

Заслужил в своей Отчизне

Он особенный венец.

 

Весь такой, как Русский Север,

Крепкий, строгий и простой,

Он в народ и землю верил

С вологодской теплотой.

 

* * *

Шли копатели колодцев,

Брали плату за обман...

Да и нынче так ведется

Класть народное в карман.

 

И какой же мудрый, складный,

Кроме редких деревень,

Был порядок православный

Жизни каждый год и день.

 

Это руды золотые,

Это реки серебра –

Корни русские святые,

Всемогущий жар добра.

 

 * * *

На скамье у теплой печи

Под гармонь свою нет-­нет

Горевал о русской речи

И о тех, чей близок свет.

 

«Как же, как ты, мой Василий,

Ненаглядный мой Шукшин?

А ведь сколько было силы,

Недостигнутых вершин…»

 

Материнскую могилу,

Как святыню, он берег.

Так любил он край свой милый,

Только зла терпеть не смог…

Елена Волжская (г. Тюмень)

 

 

 

Добрых окон свет

Кончилось лето

Вот и кончилось светлое лето,

Над рекой догорает закат,

И встает над заснувшей планетой

Всех созвездий бесчисленных ряд.

Загляну в глубину мирозданья

И, волненье в душе затая,

Отыщу, где поманит мерцаньем

Среди звезд одиноких – твоя.

Облетает листва у рябины,

Как мои быстротечные дни.

Скоро станет заречье пустынным,

И зажгутся ночные огни.

А наутро уеду я в город,

По росе оставляя следы…

И затихнет колодезный ворот

Без моей родниковой воды.

И замолкнут веселые птицы

Под унылые звуки дождя…

Может быть, это все повторится,

Только рядом не будет тебя.

Позабудутся наши свиданья,

 Но останутся навсегда

И далекое это мерцанье,

И высокая в небе звезда.

 

Пятеро

Светлой памяти матери

У тебя нас пятеро

В этот мир пришло.

При хорошей матери

Было всем тепло.

Подрастали весело,

Сытным был ржаной.

Лишь последний, без соли,

Оставался твой…

На ладони пальчикам

Исключенья нет –

Девочек и мальчиков

Берегла от бед.

Всем благословение

На дела дала.

С каждым в дни осенние

Провожатым шла.

А сама, хранимая

Верой и судьбой,

Берегла семьи маяк –

Наш очаг родной.

Как нас часто согревал

 Добрых окон свет,

Как порою выручал

Мудрый твой совет.

Нам казалась вечною

С колыбелью связь,

Но октябрьским вечером

Нить оборвалась…

Загудели скорые

Связи провода.

Собирала скорбная

Пятерых беда.

На пороге доченьки –

Свет души твоей.

Но не видят оченьки

Милых дочерей.

Прилетели соколы –

Два твоих крыла.

Тихо сели около –

Только ты ушла…

Анатолий Мялкин  (п. Майский)

 

 

 

 

«Печаль моя, и песнь моя, и память…»

Вологодские зори

Старинный город Вологда, спокойная река:

Поросшие ромашкою крутые берега.

И кремль, и храмы Божии, и пристань на воде.

Здесь говор мягкий, северный, он слышится везде.

Здесь в бронзе замер Батюшков,

и в бронзе же Рубцов.

Над ними в небе катятся станицы облаков.

От Вологды столицы две близки, как два крыла.

Земля моя сибирская отсюда проросла.

По говору, по ладному – прикрою чуть глаза ­

Представлю: только мама так умела обсказать

О том, что, мол, изладила с груздями пироги,

И ты ступай за мной, сынок, и снесть их пособи

Отцу, что с мужиками на покосе, за рекой,

Стога уже поставили, за первым и другой.

...Едва лишь в мир верну свой взор – кружат вокруг меня

Узорчатые здания и памятью манят,

Той, коренной, исконною, что в каждом есть из нас.

Лежит она нетронуто, но как воспрянет час ­

Вся засверкает звёздами, затеплятся века.

И ты увидишь давнее: ромашки, берега,

Ладьи да струги крепкие и толпы вологжан ­

Ведь нынче дерзким молодцам «встречь солнца» отъезжать!

На вёслах или волоком пройдут они Сибирь,

Посеют семя доброе, промерят света ширь.

Дежнёв, Хабаров, Атласов и тысячи других.

Вот это были русичи!

И как не вспомнить их,

Молитву благодарственную им не вознести

В престольном граде Вологде, да и по всей Руси!

 

Иван Грозный

Как бродил я по Вологде между старинных раскопов,

Где в осенней воде частоколов темнели ряды,

Как защита от подлых татаро-­монгольских наскоков

И надёжный заслон от степной неминучей беды.

А поверх их слои выше метра по острому срезу.

В них полоски песка и брусчатки неправильный скол,

По которой – из летописей достоверно известно ­

Царь наш Грозный Иван не единожды, в думах, прошёл.

Он тогда возводил здесь Софии собор несказанный,

Победитель Орды, усмиритель кичливых бояр,

Для народа заступник,хранитель основ православных,

Первый в Русской Земле полновластный её государь!

Как бродил я по Вологде, камни и плиты молчали,

Но по воздуху плыл колокольный полуденный звон,

И казалось, что тёплые звуки царя поминали,

Что уже пять веков в каземат клеветы заключён.

Пусть бы только из уст иноземных сочились наветы.

К скрытой злобе соседей России – и не привыкать!

Но скрипели гусиными перьями, тешась, боярские дети,

Очерняли царя.

Ну, и ложь закрепилась в веках.

Слой за слоем пласты археологи тихо снимают.

И уже проступила брусчатки неровная вязь.

Я молю тебя, Родина, светлая наша, родная,

Ты очнись ото сна и сотри с царской памяти грязь!

 

Рудный Алтай

Ко сну отходит чуткая долина.

 Базальтовые выступы по склонам

 Как динозавров панцирные спины,

 Расшитые кустарником зелёным.

 

 Алтайские мои родные горы,

 Игольчато-­пихтовая безбрежность,

 Прозрачной Громатухи разговоры,

 Лугов альпийских трепетная нежность.

 

 Печаль моя, и песнь моя, и память.

 Соловушка в черёмухе коленца

 Выводит так, что я уже не знаю,

 Как это всё выдерживает сердце!

Юрий Манаков

(г. Риддер, Рудный Алтай, Казахстан)

 

 

 

 

«И жить так хочется на свете…»

На вокзале

Не греет кожаная куртка,

И мне чуть­-чуть не по себе,

А рядом девочка­-малютка

С ладошки кормит голубей.

 

Шум на перроне, у вокзала

Гул несмолкающей толпы.

Что шум? Малютка раздавала

Любовь пригоршнями крупы.

 

Святое виделось кому-­то

В такой простой её игре.

Глядишь на маленькое чудо

И вмиг становишься добрей.

 

И жить так хочется на свете,

Когда в чужом для всех краю

Шумит толпа, а рядом дети

Любовь горстями раздают!

 

Ночной разговор

Старушка с Богом говорит,

Горят дрова, и ветер кружит.

И ночь завешана, горит

Узором выбеленных кружев.

 

Горят дрова, горят слова

Цветут обоев незабудки,

Скользит по воздуху едва

И едкий дым, и голос чуткий.

 

И спелым яблоком зари

День новый катится в избушку.

Старушка с Богом говорит.

Бог молча случает старушку.

 

Сыну

Меня ты видишь

Моими глазами,

Слышишь ушами моими

И ждёшь,

Чтобы заметили все

И сказали:

– Ну до чего же

На папу похож!

 

Наследство

Моя колоколенка

Давно уж разрушена.

Осталась мне горенка

Да мамино кружево.

 

Смятение – вёснами,

Уныние – зимами,

Да тучи под соснами,

Да крыши под ливнями.

 

Да глины бесплодные,

Да грозы шумливые,

Да росы холодные,

Да ночи тоскливые.

 

Да старое, чёрное

Угрюмое кладбище,

Да солнце покорное,

Да бывшее пастбище.

 

Да в рамочке старенькой

В углу Богородица...

Дождётся ли праздника

Забытая горница?

Артём Кулябин (г. Сокол)

 

 

 

 

 

Даня

Санки везет папа, а в санках сидит закутанный в одеяло Даня. Он глядит на дорогу и на холодное солнышко. Снег так весь и сверкает, даже глядеть нельзя. Но Даня все равно глядит. Даня, Данилка, Даниил. Как только его не называют, и все по-­разному. Правда, он совсем еще маленький – такой, что даже не все буквы выговаривает. Даже в школу не ходит, а ходит в совхозный детсадик. Вернее, его увозят туда в санках. Увозят на всю неделю, а в субботу снова домой привозят. Сегодня ночью будет Новый год, и папа везет Даню домой.

 – Даня, Даня! – кричит с горы третьеклассник Борис. – Беги, Даня, сюда!

 Но Даню, конечно, не отпустили на гору. Вдруг папа встретился с директором совхоза.

– Опять на третью ферму концентраты не подвезли! – сердито сказал директор.

Папа тоже почему-­то заругался, потом вынул Даню из одеяла и велел идти домой.

 – Ножками? – спросил Даня.

Папа ничего не сказал и опять заспорил с директором. Пришлось идти одному, хотя до дому было еще порядочно. Даня долго перешагивал уроненную на дорогу жердь и чуть­-чуть не чебурахнулся. Но вот, наконец, и родное крылечко. У Дани сердце замерло, как на качелях. Сейчас он маму увидит. Только сначала валенки надо веником обмести. Р­-раз, р­раз – и все! Ух, и здорово топает Даня своими новыми валенками! Дотянуться­-то дотянулся, а двери все равно самому не открыть.

 – Эх ты, карандаш! – засмеялся отец и открыл дверь. И сразу Даня маму увидел.

– Мама! Мама! – закричал он и чуть не заплакал: уж очень он ей обрадовался.

А мама откинула полотенце, которым она обтирала чайную посуду, и так прижала Даню к себе, что у него даже косточка какая­-то хрустнула. Долго она его не отпускала.

Хорошо дома. Половики настланы по белому полу, кот Жмурик спит. Лапы свои вытянул и знай себе спит. Новые занавески мама повесила, печка топится и трещит, а Даня сидит у печки и ест пряник. Жмурика он сразу разбудил, и тот трется о Даню и мурлычет. Мама гладит платье, отец газету читает, и мама слушает, что папа рассказывает. Чего-­то про ферму, про концентраты.

– Вот, Даня, папу-­то опять ругают, – сказала она, а Даня подошел к отцу и серьезно произнес:

– Нельзя, папа, в штаники писать!

– Да нет, его не за это ругают! – засмеялась мама. Даня вытащил из­-за комода ящик с игрушками. Вот он, Мишка, с одним стеклянным глазом. И пожарная машина не заводится. Лягушка­-квакушка пока заводится, но Даня еще прошлый раз уронил в щелку заводной ключик...

– Папа, достань ключик.

– Даня, иди сюда, не мешай папе, – говорит мама. Даня подошел и обжег палец об утюг. Сразу стало больно и захотелось реветь.

– Знаешь, я сейчас принесу тебе елочку из кладовки, – сказала мама. – Хочешь елочку?

Конечно, Даня хотел. Мама надела пальто и без платка вышла в сени. Она принесла небольшую елочку.

– Во какая! – восхищенно сказал Даня про елочку. Она была чуть побольше Дани, пахла зимой и лесом.

 Даня потрогал ее за ветку. Колется! И начал прыгать на одной ноге, а мама обернула конец елочки бабушкиной фуфайкой и вложила в большое ведро. Теперь елочка стояла и не падала. Мама взяла из шкафа коробку с прошлогодними украшениями. У Дани даже дух захватило, какие были красивые шары. Целый год лежали, а ничего им не сделалось. И петух с красной бородой, и лиса на веревочке, 6ycы – все тут было!

Мама разукрасила елку и поставила у дивана в маленькой комнате, но Дане все равно захотелось еще чего-­то. Он сложил в ящик старые игрушки и направился в большую комнату.

– Ты чего, Даня? – спросила мама.

– Пошел на обед.

Мама долго прижимала его к себе, и смеялась, и пела про Волгу.

Уже протопилась печка, Жмурик опять лег спать, а Нового года все не было. Даня запросился на улицу, и мама опять надела на него пальто и валенки.

– Гляди, Даня, за калитку не бегай! – сказала она, сняла с веревки выстиранное белье и ушла в дом.

Ох, и снегу на улице! Уже почти вечер, солнышко село, а снег все равно белый. Только тропинки к воротам не белые – наверно, от валенок. Весь поселок дымит тоже белым и пушистым дымом. Репродуктор у конторы кричит на морозе, ребята на горе катаются на лыжах, Борис тоже там.

 – Иди сюда, Даня! – крикнул он. – Чего стоишь, иди сюда!

Но Дане туда нельзя. Тогда Борис подъехал к нему сам. Даня так и уставился на его настоящие лыжи.

 – Даня, ты на кого будешь учиться? – спросил Борис.

– На папу. А ты?

Борис, опершись на палки, долго глядел на красную далекую зарю. Он сдвигал и раздвигал свои брови.

– Даня, – зашептал он, – я буду скоро лунатиком. Хочу стать лунатиком. Буду ходить по проводам и по крышам. Все лунатики по крышам ходят. Бабушка говорит, если будешь на луне спать, обязательно будешь лунатиком. Она занавеску на окно повесила.

Даня слушал очень внимательно.

– ...хочу ходить по крышам. Я уже хотел раз поспать на луне, да спать уж больно хотелось. А сегодня обязательно не просплю и отодвину занавеску. Чтобы луна прямо в окошко светила...

– А моя бабушка летом приедет, – сказал Даня. – Моя бабушка – это мамина мама. Когда я большой буду, я ей заводные тапки куплю. Она толстая, у нее ноги тихо ходят.

– Тапки? – спросил Борис, – Таких и не продают. Где ты их купишь?

– В купилке.

– Не в купилке, а в магазине, – поправил Борис.

– В магазине, – как эхо, повторил Даня.

Вышла мама, ласково взяла Даню на теплые руки и унесла, а Борис тоже поехал домой. Над поселком зажглась яркая зеленая звезда, вдалеке, у конторы, проурчала машина, в домах загорались новогодние огни. Даня, засыпая, думал о бабушке, о заводной лягушке­-квакушке и о Борисе, который хочет ходить по крышам.

– Мама, а я тоже буду лунатиком?

– Будешь, будешь. Спи, милый.

Он засыпал, этот счастливый Даня, а мама сидела рядом на диване и рассказывала сказку про тетерева и про лису. В большой комнате горел свет, а здесь елочка мерцала своими шарами у самой головы, и Жмурик тоже был рядом. Глаза у Дани сами вдруг закрылись, и мама поцеловала его в щеку.

– Спи, маленький, спи.

«Мама, ты никуда не уйдешь?» – хотел спросить Даня, но не успел и сладко заснул. Ему снился детсадик и пушистый морозный снег, но не белый, а голубой. Жмурик пошел по этому снегу, оглянулся на Даню и исчез в снегу. Легкая и далекая тревога чуть кольнула Данино сердечко, но ему уже снился медвежонок с одним стеклянным глазом и елочка с голубыми шарами.

Вдруг Даня вздрогнул во сне. Вздрогнул от ночной тишины, открыл глаза и проснулся.

– Мама, – с надеждой позвал он.

В комнате было тихо, ему никто не отвечал.

– Мама! – уже со слезами в голосе крикнул Даня и вскочил.

В одних трусиках, босиком, натыкаясь на что-­то, он пошел в большую комнату. Но ни мамы, ни папы там не было, лишь белела под луной неразобранная кровать. И он заплакал, сначала тихо, потом все громче и громче.

С улицы в окна сочился призрачный снежный свет, на стеклах мерцали звездочки инея, за печкой тяжело ходил кот, и мамы нигде не было. Дане стало совсем горько, одиноко и страшно. Все его забыли, только в темноте тикал будильник. Вздрагивая всем тельцем и плача навзрыд, он с трудом влез на кровать и закричал:

– Мама, мамочка!

И опять ему никто не ответил! Светила в окошко луна, мерцал иней на стеклах, и кот ходил в темноте, но Даня уже не слышал, как он ходил. Даня зашелся в плаче, захлебнулся и задрожал, как от холода.

Сколько времени проплакал Даня? Может быть, до самого Нового года, может, не до самого. Измученный тревогой, совсем обессиленный одиночеством, он заснул на неразобранной кровати.

Квадрат, освещенный новогодней луной, уже передвинулся далеко в сторону, когда за окном стукнула калитка. Вошла с улицы мать, веселая, краснощекая. Она сняла пальто, подошла к дивану и ахнула, кинулась в большую комнату.

– Даня! Где Даня?!

А отец уже стоял над сыном, который, свернувшись крохотным калачиком, ногами в изголовье спал поверх покрывала.

– Даня, маленький, ну что ты? – мама осторожно взяла Даню на руки.

Он вздрогнул, будто отголосок страшной ночи опять зазвучал в маленьком сердечке. Не открывая глаз, прижался к матери, крепко обхватил ее за шею.

– Мама, мама миленькая, ты пришла?

От мамы пахло вином, снегом и еще чем­-то, может быть, луной. Даня снова был счастливым, снова мерцала шарами елочка, и снова Жмурик мурлыкал ему свою сказку.

И Даня опять заснул, теперь уже счастливее всех на свете.

За окном морозное облачко окутало тихую новогоднюю луну, совхозный поселок белел пушистыми крышами. В комнате было тепло, елочные шары тихо звенели на колючих ветках. Даня дышал глубоко и счастливо.

Ты спишь, Даня? Твои страхи велики, но забывчивы, твоя тревога ушла, и мама сидит в твоем изголовье, а ты летаешь во сне, потому что растешь. Ты будешь ходить по крышам, ты будешь летать по небу, ты увидишь Луну. Когда-­нибудь ты пройдешь по золотой лунной кромке так же, как сейчас Новый год идет по большой тревожной Земле. И синий громадный шар этой Земли будет светить тебе издалека.

Василий Белов

 

 

 

 


117