Башня-гиперболоид


(почти документальный рассказ)

«…Должно быть, и по нынешний день Гарин и Зоя собирают моллюсков и устриц на этом островке. Наевшись, Зоя садится перелистывать книгу с дивными проектами дворцов, где среди мраморных колоннад и цветов возвышается ее прекрасная статуя из мрамора, а Гарин, уткнувшись носом в песок и прикрывшись истлевшим пиджачком, похрапывает, должно быть, тоже переживая во сне разные занимательные истории…»

Все. Михалыч, а именно так обращались к нему все, кроме родни, с некоторым сожалением бережно закрыл потрепанную книжицу с полустершимся титулом «Алексей Толстой. Гиперболоид инженера Гарина».

Откинулся на стуле, прикрыл глаза и невольно стал перебирать картинки из детства: вот они с одноклассником робко заходят в деревенскую библиотеку – жарко натопленная комната и ее хозяйка, Мария Петровна, в теплом пуховом платке на плечах и в валенках – от прохудившегося щелястого пола отдает холодом, а у Марии Петровны – артрит, и об этом знает вся деревня.

Что такое артрит, ребятам неведомо, но само слово кажется значительным, весомым, а библиотекаря и без артрита все уважали, и в сельском магазине пропускали без очереди, как и всех сельских учителей и фельдшера: «Работа у них важная, и каждая минута на счету». Мария Петровна всю жизнь проработала в начальной школе, учила читать – писать, вышла на пенсию, дали о себе знать старые болячки, и взялась за библиотеку, где отродясь хозяйки не было: книги по разнарядке – как самому читающему в мире населению – присылали обильно, но ухода и присмотра за ними не было – Мария Петровна и вызвалась. Приехала из райцентра какая­-то женщина, вручила ключ от навесного замка, брошюрку «Библиотечное дело», сказала: «В добрый путь» и почему – то добавила: «Слава Богу». Видно, заполненная вакансия ей «плюсом» в работе пошла. Так началась жизнь деревенской библиотеки. Вот и сегодня Мария Петровна, а для ребятни – просто баба Маша, расчистила тропинку, крыльцо от снега, затопила печь и устроилась в старом продавленном кресле, взялась за вязание – давняя привычка: и думается легко, и носки теплые нужны – артрит.

Но вот – ребята на пороге, видно – в первый раз.

Да, этот день Михалыч помнит, как вчерашний, а особенно – запах книг: и старый, затхлый, и новый, типографский.

– Баба Маша, нам про пионеров-героев войны задали… – дружок голос подает.

А у Марии Петровны уже все наготове – самая востребованная литература здесь, на столе, под рукой: знает, какой спрос сегодня у школьников – старшеклассники нынче за Чеховым приходили, а вот этим пионеров – героев подавай – не меняется программа, так из года в год. Поэтому книги по школьным заданиям – на первых стеллажах.

Помнит Михалыч, как невольно двинулся туда, в глубину комнаты, и пока баба Маша заполняла формуляры, стал перебирать книжки: толстые тяжелые, тонкие с выпадающими листками, с картинками на обложках – вот какой-­то мужик с трубой…

– Женька, я все взял! Пошли давай! – друг зовет, но слово в названии книжки приковало – «гиперболоид».

Взял тогда Михалыч эту книгу и потом даже и не сдавал обратно в библиотеку – стала она настольной. Грех на душе остался – соврал бабе Маше, что потерял: стыдно, конечно, но боялся, что кто­-то другой может взять, прочитать и стать обладателем такого(!) знания. А книга была единственной в деревне – Михалыч это понял, когда пересказывал ее почти наизусть: сначала мальчишкам на рыбалке у костра о разрушительной силе гиперболоида, потом стал постарше – девушкам о любовных перипетиях…

И вот сейчас Михалыч, сидя в сторожке, снова прошел с Гариным этот путь, пережил его судьбу. «И чего ему не хватало? – в сто первый раз спрашивал себя бывший машинист, ныне – пенсионер, сделавший для себя вывод:

– Во всем нужна мера, захочешь сверх нее – сгинешь сам, погубишь других. А кто эту меру определяет? Кто устанавливает границы дозволенного? Ты сам? Или ведет тебя кто-­то?...» Михалыч даже рукой лицо обмахнул, как наваждение стряхнул: «Вот бессонная ночь какие вопросы подкидывает. О другом надо думать: сменюсь в девять, поеду на дачу, поливать надо, а пруд высыхает – лето без дождей. Вот бы Гарина с гиперболоидом – скважину пробурить! Да – расшалилась фантазия…»

На часах – пять утра, можно покемарить, и опять – то, что было: вот детские эксперименты с охотничьим порохом, с серой, соскобленной со спичек… А толстые линзы с бабушкиных очков, собирающие солнечный свет в точку, которая поджигает сухую траву, бумагу… Вот оно – подобие гиперболоида! Только линзы надо побольше и потолще! Однажды Михалыч воочию убедился в убийственности невидимой энергии, именуемой электронапряжение: замкнуло питание электровоза, а его помощник, держась за поручень, спрыгнул с подножки на землю – яркая вспышка, огонь! Жуткое зрелище… Сгорел человек…

А эти слухи о том, как наши пожгли лучом китайских агрессоров на Даманском острове…

Снова Михалыч погружается в сон – так и время летит быстрее… Ан нет – негромкий стук в окно сторожки. «Чужой, – сразу определяет охранник. – Свои не скребутся, а барабанят, да и рановато еще для рабочих». Ворота, калитка – на замке, Михалыч – при исполнении. За забором – человек.

«Явно не наш и даже не вологодский, в людях разбираемся».

– Я с проходящего поезда, из Москвы, – начинает ранний гость. – Представляю Шуховский центр и Фонд «Шуховская башня». Это вагонное ремонтное депо?

Еще находясь в полудреме, Михалыч взял «верительные грамоты»: удостоверение, бумага (гербовая!) с печатью и причудливой подписью, зачем­-то внимательно сличил фото на документе с оригиналом, но замок на калитке открывать не торопился: все-­таки охранник, а не привратник. Москвич нетерпеливо вещал: «Шуховская башня! У вас! Мне бы только сфотографировать – для истории! Уполномочен правнуком великого инженера!»

– Так, – придал степенности разговору Михалыч, – начальство еще не прибыло, а посему пущать на территорию не имею права.

Сказал, а самого задело: «Какая такая башня? Водонапорная, что ли?»

– За спиной у вас, мне бы только снять… – как­-то уже безнадежно сказал гость и в подтверждение показал фотоаппарат. – Серьезная техника, – отметил Михалыч, – недавно такой же зять купил – год копил, себе отказывал, тысяч 30 стоит.

– Она же памятник, – уже как последний аргумент проронил представитель Фонда.

Стыдно стало Михалычу за Вологду, за вологжан: «Конечно, памятник! И мы знаем! Блюдем историческое наследие – смотрите: выкрашен, обихожен!» Водит москвича вокруг башни – фотосессия в разгаре, слушает, а тот: «Самая известная конструкция Шухова – это радиобашня на Шаболовке в Москве, грандиозное сооружение – 160 метров высотой. Уникальность ей придает сетчатая оболочка, благодаря «воздушности» которой башня испытывает минимальную ветровую нагрузку, представляющую главную опасность для высотных сооружений. Основные принципы Шуховской инженерии – это прочность и легкость, а еще экономичность: на единицу высоты Шуховской башни израсходовано в три раза меньше металла, чем на единицу высоты Эйфелевой башни в Париже! По форме секции башни на Шаболовке – это однополостные гиперболоиды вращения, сделанные из прямых балок, упирающихся концами в кольцевые основания…» «Гиперболоиды, гиперболоиды!!! – Михалыча словно обухом огрели по голове. – Снова гиперболоид! Инженер Шухов! Инженер Гарин!!!» И уже откуда-­то издалека голос гостя из Москвы: «Шухов – автор проекта и главный инженер строительства первого нефтепровода в России… Разработал оригинальную конструкцию цилиндрического металлического резервуара для хранения нефти… Запатентовал форсунку для сжигания мазута, и мазут стали использовать как топливо… По его проектам сооружено 417 железнодорожных мостов… Большой коммерческий успех имела конструкция башни в форме гиперболоида – это изобретение Шухов запатентовал…»

– То есть, – наконец Михалыч отошел от «гиперболоидного» озарения, – наша вологодская водонапорная башня на территории вагонного ремонтного депо – прообраз Шаболовской, но только в миниатюре?

– Именно! За ней я и приехал, – уже взяв под руку опешившего от открытий Михалыча, подтвердил фотограф. – По подсчетам Фонда «Шуховская башня», построено в России подобных сооружений порядка 300, но сохранилось около 60. Вот и пытаемся запечатлеть оставшиеся.

Так они зашли в сторожку, а Михалыч торопился поделиться своей догадкой с приезжим – мол, и мы, вологодские, не лыком шиты, можем события соединять или, как там по­-научному, параллели проводить: башня – гиперболоид, инженер Шухов – инженер Гарин… Но москвич, бросив взгляд на книжку, буднично проронил:

– Кстати, под впечатлением от строительства Шуховской башни на Шаболовке Алексей Толстой и написал роман «Гиперболоид инженера Гарина». А я смотрю, вы большой любитель фантастики…

Открытия не произошло! И вдруг такая злость взяла Михалыча: на гостя, на башню, на Толстого, на Москву, на Шухова с его Шаболовкой – до слез! Но сдержался: под шестьдесят уж – не мальчик.

Гость ушел, но обида терзала: ведь всю жизнь на вологодской железной дороге, всю жизнь по пути в столовую «спотыкался» об эту башню, всю жизнь, подъезжая к вокзалу, цеплялся за нее взглядом, всю жизнь пронес с собой «Гиперболоид инженера Гарина» Толстого со штампиком сельской библиотеки… И невдомек было: вот он, гиперболоид, в виде водонапорной башни стоит. И не сказал никто, и в местном деповском музее – ни слова. А вот приехал человек из Москвы, встретились, поговорили, но все равно, открытие «башня – гиперболоид, Шухов – Гарин» Михалыч оставил за собой. А что – заслужил: жил по совести, рулил тепловозом, растил детей, сейчас – внуков, рук не замарал… А башни на всех хватит, и охраняет – сторожит Михалыч с этого дня не только унылые помещения вагонного ремонтного депо, но и шуховскую чудо­-башню – «гиперболоид».Она же памятник… Не только инженеру Шухову, но и деревенскому детству Михалыча.

Пришел сменщик. Михалыч пошел на дачный автобус, сейчас поедет в деревню, а там уже ждут внуки – и под рассказы деда про инженера Шухова­-Гарина будут вместе конструировать «гиперболоид» из старых бабушкиных очков.

Илья СМЕЛОВ.

 

117